Роберт Балакшин – Две недели (страница 13)
— Ему повестка в военкомат.
Саша насторожился. Как ни гордился он, что работает наравне со взрослыми мужиками, все же и сегодня он умаялся до обеда. Надо поближе держаться к машине, чтоб никто вперед не залез. Там все полегче.
Конечно, нехорошо хитрить и выгадывать, но мужики-то наверняка уже все поработали на машине, а ему, может быть, и не достанется.
Когда Шитов после обеда поднял бригаду, Саша вскочил первый и вперед всех подошел к машине.
— Ну, кто в кузов? — спросил Шитов.
«Чего он спрашивает? — подумал Саша. — Наверное, всем стыдно соглашаться с такой легкой работой».
— Я, — вызвался Саша, быстро взобрался в кузов, встретился взглядом с Шитовым, отвел глаза и поспешно схватил первый мешок.
Но, не закончив еще и первую машину, Саша понял, что он зарвался. Пальцы горели от холстины, до мешка было нестерпимо больно дотрагиваться, точно с кончиков пальцев сорвали кожу и каждый раз в живое оголенное мясо тычут мелкими жгучими иголками. А ведь нужно крепко схватить мешок за углы, стащить его вниз, проволочь по кузову, вздернуть на попа и «налить». Ты один, а мужиков четверо.
Вскоре пальцы уже не держали мешок, разгибались сами, руки сводило судорогой. Саша стал таскать мешки в обнимку, катать их и на краю кузова ставить стоймя, Скорость работы резко упала. Шитов постоял с минуту у машины, посмотрел и сказал:
— Нет, это не работа. Слезай, Саня, давай, да вперед не суйся. Сере… — начал он.
— Нет, нет, — протягивая руки, словно умоляя Шитова, выкрикнул Саша, — не надо. Я постараюсь.
Серега, уже вставший на подножку и готовившийся вспрыгнуть в кузов, замер и взглянул на Шитова. Шитов недовольно посмотрел на Сашу и уже поднял руку, чтобы махнуть повелительно: — «Слазь!» — но в этот миг Саша с отчаяньем схватил последний мешок и летом по воздуху, как Эдька, одним рывком поставил на край кузова.
— Добро, — сказал Шитов и махнул рукой. — Смотри, теперь без задержки, и так машин накопили.
Саша старался изо всех сил. Он натер мозоли на пальцах, они лопнули и саднили нестерпимо. Он ходил, согнувшись в одном положении, разогнуться, выпрямиться он не мог. Пальцы постепенно скрючились так, что разводились ровно настолько, чтоб захватить мешок.
Однако с последней машины Саша таскал мешки в обнимку, пальцы не держали совсем.
Вот и последний мешок.
Саша соскочил с машины как-то боком, не удержался на дрожавших ногах и стал на четвереньки.
— Что ты, родное сердце, — сказал Заботин.
Все засмеялись, а Заботин подхватил Сашу под руку и поставил на ноги.
— Что ты, что ты, не обижайся, — примирительно сказал он: Саша плакал.
— Еще не легче, — сказал Шитов, — совсем детский сад. Ну, поработал, молодец, чего ж слезы-то лить. Свои и позубоскалят, так не в обиду.
Назавтра день был неожиданно легким. Что-то сломалось на мелькомбинате, откуда возили муку, и с утра разгрузили только четыре машины, а потом слонялись из склада в склад: тут перекинули с места на место тюки ветоши, там переставили какие-то ящики. А с обеда и вовсе нечего было делать. Уйти бы домой, да кто раньше отпустит.
Бригада уселась в тени грейфера, огромного ковша, которым выгружают песок из барж, а Саша, свесив ноги, сел поодаль, на краю пирса. Мужики о чем-то громко и оживленно спорили, смеялись.
Внизу, метрах в десяти отсюда, тихо пошлепывала о сваи волна, сухо пахло горячими досками пирса, смолисто бухтой каната, неподалеку, на другом берегу голубовато-белой звездой вспыхивала сварка, а по реке плыли баржи, буксиры, пролетали моторные лодки.
«Интересно, сколько мне денег дадут. Мужики говорят, что им по восемь рублей с копейками на день закрывают. Осталось еще четыре дня. Мне, наверное, поменьше закроют, но рублей бы по семь, так неплохо. Вообще-то мужики — хороший народ. Конечно, если их послушать, вся жизнь их — работают, едят, пьют да спят. Какая-то животная жизнь. Но, может, я не знаю чего-то, не станут же они мне все рассказывать. Может, что-то есть такое, чего я не понимаю в их жизни. Леха их как-то назвал быдлом. Не этих мужиков, конечно, а со стройки, с которыми нам надо будет мастерами работать. Но какая разница, мужики везде одинаковы. А что Леха знает о мужиках, сам не рабатывал нигде, если со стороны только видел».
Как приятно чувствовать себя сильным и ловким. Как хорошо принять на себя мешок, нести его уверенной легкой побежкой, несмотря на то, что он тяжелее тебя. Ну и что, что тяжелей, а ты сильней, главное — не покориться этому бездушному мешку, а так кинуть его на штабель, что он тяжело плюхнется там и вздохнет недовольно.
Но от этой радости становилось немножко и грустно. Кончится этот последний день, и все кончится вместе с ним, станет прошлым, воспоминанием.
Неужели он мог подумать, что ему станет жалко двух недель, прожитых среди этих, так в чем-то и оставшихся ему незнакомыми мужиков.
— Мам, пап, — крикнул Саша с порога, вытащил руку из кармана, взмахнул, и деньги, паря и переворачиваясь в воздухе, медленно опустились на пол. — Отработал. И расчет получил! Завтра еду-у-у! — Саша вскинул руки над головой, но под строгим взглядом отца собрал деньги с пола и побежал в ванну умываться.
Умывшись, он переоделся в белую рубаху, приготовленную матерью, и отправился к Лешке. Мать говорила подождать до завтра, но какое может быть завтра!
Саша бодро взбежал на знакомое крыльцо, уверенно постучал в дверь. На веранде одиноко прозвякали стекла. Никто не шел. Все занавески на окнах задернуты. Днем?
Саша постучал сильней. Тишина. Он обернулся, услышав чей-то голос, и за забором, метрах в трех, увидел Лешкиного соседа, работавшего на огороде.
— Уехали, уехали они, — повторил сосед, увидев, что Саша его не понимает. — В Ленинград. Родственники у них там.
Саша зачем-то подергал дверь.
— Никак с неделю уехали, — сказал сосед.
«Вот на этой скамейке с отлогой спинкой сиживали они вдвоем с Лешкой, говорили о поездке». Саша остановившимся взглядом смотрел перед собой. К скамейке прилипло белое пушистое перышко. Силилось взлететь и не могло.
Перед глазами кружились лица мужиков, перышко, и все это дрожало и таяло в пелене непрошено подступивших слез.
«Ну вот еще!» — гордо и зло подумал он, вскинул голову и быстро зашагал прочь.
Мать встретила Сашу на пороге. Он взглянул на нее, молча прошел на кухню.
— Что, билетов не купили? — Мать заходила то справа, то слева от Саши, замершего у окна. — Лешка заболел? Деньги потерял?
— Он без меня уехал, — прошептал Саша. В душе была страшная пустота, не хотелось ни слушать никого, ни делать, ничего не хотелось.
На кухню вошел отец с трубкой во рту.
— Что тут у вас? — нахмурившись, спросил он.
— Лешка без него уехал, — жалобно сказала мать.
Отец посопел трубкой, посмотрел на Сашу и повернулся, чтоб уйти.
— Значит, съездил, — сказал он. — Вперед друзей настояще будешь выбирать, а не так — собрались ехать — и друзья.
Сейчас он уйдет.
— Пап, — обнимая отца за плечо, сказал Саша, — отпустите тогда меня одного.
— Одного?
— Отпустите. Я теперь, я… — Саша хотел сказать, что он с мужиками работал, что он стал лучше, но сказать так — откровенно похвастаться, да и не настолько он стал лучше, но не ребенок он теперь, не мальчишка, можно отпустить его одного. Но как это высказать отцу?
— Ну, если так, поезжай, — слушая бессвязные доводы сына, сказал отец, а сам вспомнил, как его, четырнадцатилетнего, собирала мать на заработки в Архангельск. Голова седая, а до сих пор помнится. — Поезжай. Посмотрю я, где-то был у меня адресок, воевали мы вместе с товарищем в одной роте, а после в Великом Устюге в училище учились. Погостишь недельку-другую.
НОЧЬ В КАРАУЛЕ
Наша рота переехала в этот караул недавно, всего три месяца назад. Казарму для нас не успели построить, и роту разместили в двухэтажном жилом доме. На первом этаже — канцелярия, каптерка, столовая с кухней, ленинская комната, а на втором — взводы. Каждому отделению отвели по комнате, совсем как дома. Командир роты распорядился: солдаты спят на двухъярусных койках, а командир отделения на одинарной, без второго яруса. Это, вероятно, для придания большего авторитета командиру отделения.
Две недели назад командиром отделения вместо меня стал Юра Топорков, бывший старший стрелок моего отделения, и я должен был освободить койку, но я по-прежнему занимаю ее. Юра ничего не говорит, а я привык тут. Да какая разница, кто где спит. Наверняка через месяц я уже буду спать не на койке, а на знакомом зеленом диване в родительском доме.
Скоро, скоро демобилизация! Приказ министра уже был, Октябрьские на носу. Правда, ротный грозится отправить нас с Колькой Тучиным, когда белые мухи полетят, но это армейский юмор. Пугает капитан. Кто знает, может, караул, в который мы заступаем сегодня, окажется последним. Сходим в него, и можно собирать чемоданы.
Впрочем, до караула еще долго: до обеда еще целый час. После обеда на боковую до 17.00, потом развод — и на службу.
А пока мы с Колькой подшили подворотнички, надраили сапоги, бляхи, сказали Юре, назначенному начальником караула, чтобы поставил нас в хорошую смену: с 22.00 до двух ночи, покурили на ящике из-под ветоши, который стоит на лестничной площадке, поговорили о том, о сем и стали петь песни.