Роберт Асприн – За короля и отечество (страница 51)

Что это за шарф у него такой? Объясни, а то я не вижу в этом никакого смысла.

Ну, это мелкая, но заметная деталь. У него шарф украшен пейсли — это такой пестрый орнамент, и так же зовут оранжиста, который оправдывал насилие. Ну, был такой протестантский священник в конце двадцатого века, символ протестантской культуры. Он проповедовал превосходство оранжистов со своей кафедры в Белфасте — к стыду многих протестантских священников, ведь большинство их осуждают убийство точно так же, как делают это их коллеги-католики. Но Пейсли просто помешался на идее спасения оранжистской культуры от католической угрозы. Бренна вздохнула. Он публично высказывал одобрение многим более чем сомнительным организациям, хотя сам, лично, рук не марал. В общем, этот шарф был для Беннинга способом поиздеваться надо мной, помахать у меня перед носом своей верой, тогда как у меня не было никакой возможности доказать, кто он на самом деле. А я не могу убивать человека, в вине которого у меня нет абсолютной уверенности. В первый раз с тех пор, как она нашла в себе силы уйти из Cumann Na Mbann, Бренна пожалела — ох как пожалела — о своем решении подождать более убедительных доказательств. Если бы только она дала сигнал бойцам ИРА раньше…

Не казни себя за то, мягко возразила Моргана, что ты пыталась спасти жизнь невинных людей, прежде чем карать виновного. Поступи ты иначе, и ты стала бы такой же, как он, — помешанной на ненависти и отмщении. В жизни много несправедливости — это, похоже, не меняется с веками. Нам остается только стараться, чтобы несправедливости твоего мира не добавились к несправедливостям моего.

На это Бренне было нечего возразить.

Ковианна Ним довольно смотрела вслед Моргане, выезжавшей из ворот цитадели для того, чтобы совершить измену — обстоятельство, которое Ковианна находила особенно восхитительным. Убедившись в том, что Моргана и этот ее дурак-племянник уехали, она вернулась к себе в комнату, где ее ожидали уже упакованные к отъезду сумки с одеждой, целебными травами и другими снадобьями, в том числе и ядами.

Она достала из сумки маленький плоский сверток тонкого пергамента, развернула его, выбрала самый маленький листик и расстелила на столе у кровати. Потом развела щепотку сухих чернил в белом вине, достала гусиное перо, потеребила его мягкий кончик губами, окунула заточенное острие в чернила и принялась за письмо.

Арториус, начала она безупречным каллиграфическим почерком, которому давным-давно научилась у любимой Маргуазы. Мне причиняет неописуемую боль сообщать тебе эту недобрую весть, однако забота о благополучии Британии требует, чтобы я предупредила тебя. Возможно, так проявляется наследственное безумие, но Моргана совершенно лишилась рассудка. Она тайно уговаривается предательски отдать Гэлуиддел далриаданским ирландцам.

Я сама, своими ушами слышала, как она обещала трон Гэлуиддела Медройту — ценой измены тебе и всей Британии. Однако не сама измена огорчает меня так сильно, но то, в какой форме она свершается. Он должен для этого жениться на принцессе ирландской крови — и стоит этому брачному союзу состояться, как он пригласит к себе ее далриаданскую родню в качестве федератов.

Одна мысль об этом ранит мое сердце, ибо я верю в то, что Моргана искренне полагает, что это безумие совершается во благо. Мне же совершенно ясно, что далриадане сполна воспользуются нашими трудностями на юге и вторгнутся к нам всеми своими силами, едва она заключит этот безумный союз. Молю тебя, ради блага Британии скачи в Кэр-Бирренсуорк и останови ее, покуда она не причинила непоправимого вреда.

Письмо это я поручу передать тебе в руки одного менестреля; самой же мне необходимо как можно поспешнее вернуться в Глестеннинг-Тор, дабы готовить его к обороне — ибо случись саксам прорвать наши ряды у Кэр-Бадоникуса, и следующей же целью их станет Тор. Молю тебя также не судить Моргану слишком строго, ибо я полагаю, потрясение от смерти любимого мужа стало причиной помрачению ее рассудка. Обращайся с ней бережно, но останови это безумие, покуда не поздно еще для Гэлуиддела и всей Британии. Остаюсь твоя покорная слуга, Ковианна Ним из Глестеннинг-Тора.

Она осторожно подула на последние строчки, вылила остаток чернил в ночной горшок и тщательно вымыла маленькую стеклянную чернильницу, прежде чем убрать ее обратно в сумку вместе с пером и перочинным ножичком. Потом аккуратно сложила пергамент конвертом, капнула на письмо воском со свечи и приложила к нему перстень с геральдической эмблемой Глестеннинг-Тора: лабиринтом с мечом посередине. Покончив с этим, она задула свечу и с довольной улыбкой полюбовалась на свою работу. С негромким смехом она сунула письмо в рукав платья и отправилась на поиски менестреля, которому, как ей казалось, можно доверять. Она уже пользовалась его услугами раз или два, и он исполнял ее пожелания именно так, как она от него хотела. При виде ее взгляд его вспыхнул что сигнальные огни в Белтейн.

— Ковианна Ним!

Она позволила ему поцеловать ей кончики пальцев.

— Брикрью, мне нужно, чтобы ты доставил эту записку Арториусу после моего отъезда. Только не неси ее ему прямо сейчас. Я попробую еще проверить как следует то, что я там ему написала. Если я не свяжусь с тобой до следующего полнолуния, значит, изложенное там верно, и Арториус должен узнать об этом.

Она передала ему маленький конверт, а вместе с ним — маленькую, блеснувшую золотом монету. Золотой римский аурий с портретом последнего императора запада, Ромула Августа. Спустя четверть века после последней чеканки золотые римские монеты все еще обращались в землях распадающейся империи, в том числе и таких далеких, как Британия. Даже беспорядки, гражданские войны и вторжения варваров, захлестнувшие, казалось, весь мир, не в состоянии были остановить оживленную торговлю.

Ковианна, выросшая в клане мастеров, умевших также и выгодно торговать своим товаром, знала ценность этих монет почти с пеленок. За прошедшие с тех пор годы она собрала неплохую коллекцию римских монет, которым время от времени находила весьма выгодное применение. Поэтому, держа двумя пальцами блестящий золотой кружок стоимостью в добрую сотню серебряных сестерциев, то есть вдвое дороже золотого солидуса Константина Великого, и увидев алчный блеск в глазах менестреля, она поняла, что тот всецело в ее руках.

— Исполни все так, как я тебе сказала, — мурлыкнула она, — и ты получишь вот это. Только не проболтайся об этом хоть единым словом кому угодно, пусть даже друзьям-менестрелям или подружке, — отдай это Арториусу лично в руки и получишь и это, и еще такие же. Много таких. Получишь, когда отдашь письмо Арториусу и привезешь его ответ мне в Глестеннинг-Тор. Только скачи как ветер, ибо время тогда будет на вес золота. — Говоря, Ковианна не забывала крутить монету в пальцах, наслаждаясь неприкрытой алчностью во взгляде менестреля. Наигравшись вдоволь, она без предупреждения кинула ему монету.

Он поймал ее на лету, как голодная собака — кость, и повертел ее перед глазами.

— Клянусь хоть Афаллахом, хоть Христом, я отдам это письмо лично в руки дукс беллорума и ничьи другие, пусть даже для этого мне придется скакать через море в Авалон и обратно. — Он сунул монету в поясную сумку и протянул руку за письмом. — Значит, если я ничего другого не услышу от тебя, в полнолуние все так и сделаю.

Вполне удовлетворенная этой реакцией Ковианна отдала ему письмо, и оно исчезло у него в рукаве.

— Сделай это для меня, не привлекая ничьего внимания, и будешь вознагражден по заслугам.

— Всецело к твоим услугам, — поклонился он.

Ковианна оставила его весело насвистывать что-то, а сама собрала свои сумки, отнесла их через дорогу на конюшню и отдала слугам, чтобы те приторочили их к ее седлу. Возвращаясь на улицу, она едва не столкнулась в дверях с Эмрисом Мёрддином.

— Ковианна, — улыбнулся Мёрддин. — Куда ты спешишь сейчас, среди всеобщего смятения? Обратно в Гододдин?

— Нет, — негромко ответила она, напустив на себе предельно озабоченный вид. — Теперь, когда на юге зреет война, а мои соотечественники в Глестеннинг-Торе считаются одной из самых соблазнительных для саксов целей, там я буду нужна куда больше, чем в Гододдине.

— Тебе не стоит рисковать собой, — возразил он, намотав на палец прядь ее золотых волос.

— Смерти, Эмрис Мёрддин, я боюсь не больше, чем ты. И уж ты-то не можешь не понимать, что мое место — в кузнице, среди моих людей. Выковывая мечи и врачуя в меру сил пострадавших.

Он нахмурился.

— Неужели ты так низко оцениваешь наши шансы на победу, что готовишься врачевать раненных при осаде Тора?

Ковианна негромко рассмеялась.

— Ох нет, ты меня совершенно не так понял. Я всецело уверена в силе наших воинов. Но когда короли требуют сотни мечей, и срочно, кузнецы работают без передышки, почти не отвлекаясь на еду или на сон. Даже подмастерья валятся от измождения, а что уж говорить о мастерах, которые за месяц выковывают больше клинков и наконечников, чем в обычное время за полгода. Работа, которую выполняют в такой спешке, неизбежно влечет за собой несчастные случаи, а то и смерть. В такое время без врачевателей не обойтись.

Мёрддин даже зажмурился от удивления, что изрядно ее развеселило: не так уж часто кому-либо удавалось удивить премудрого друида.