Робер Мерль – Остров. Уик-энд на берегу океана (страница 148)
— А ты?
— Верно, и я тоже, а ты еще подбавил.
Но Майа даже не улыбнулся словам Александра.
— Э, черт! — сказал он, — Это в нем стародевическое нутро заговорило…
— Ну ладно, хватит.
— Для него это только пикантная история.
— С избытком хватит, — повторил Александр.
Майа замолчал. Дьери пошевелился в своем уголке.
— Давайте ложиться,
— Давайте, — сказал Александр. — Как я ни люблю слушать ваши рассказы, но сегодня через край хватили.
И он с размаху ударил Пино по плечу,
— Идем спать, а, Пиноккио?
— Не люблю, когда мою фамилию коверкают, — надменным тоном сказал Пино.
— Здрасьте пожалуйста! — сказал Александр. — Теперь уж и меня крыть начали.
Он воздел к небу руки.
— Но с чего это, дьявол, вас нынче разобрало!
— Ложимся? — сказал Дьери.
— Ложись и пропади пропадом. Надеюсь, моей помощи тебе не требуется? Или прикажешь постельку постелить?
— Да не психуй ты, — миролюбиво сказал Дьери.
— Черт! — выругался Александр. — Это я‑то психую… Я психую?
— Во всяком случае, орешь как резаный.
— Я ору, я?
— Да нет, — сказал Майа, оборачиваясь к Дьери. — Ты же слышишь, он еле шепчет.
Все рассмеялись, и Майа присоединился к общему хохоту. Но, даже смеясь, он чувствовал, что какая–то часть его души безнадежно печальна.
Когда Дьери поднялся, его забинтованная рука выступила белым пятном. Все поднялись вслед за ним.
— Пойду пошатаюсь, — сказал Майа, — что–то спать неохота.
— Только смотри, будь осторожнее, когда вернешься, — сказал Александр. — Пино мы положим на пол в фургоне между двумя нижними койками. Будь осторожен, не наступи ему на голову.
— Да, — сказал Пино, — уж лучше промахнись.
* * *
Вслед за Пьерсоном Майа побрел по аллее. Она шла вдоль самой ограды санатория до угла главного здания, а оттуда сразу начинались дюны. Майа видел волнистую линию гребней, ярко–белые при лунном свете склоны дюн, и лишь кое–где выделялись черные пятна — не то кустарник, не то брошенные автомобили. Он добрался до ближайшей дюны, взошел на вершину и сел на песок. Там впереди грузовое судно пылало как факел. Море побагровело. Со своего места Майа не удавалось разглядеть людей, сгрудившихся на корме. Виден был лишь черный силуэт судна, а над ним гребень пламени. Но, напрягши слух, он различил, хоть и с трудом, все тот же стон, так поразивший его недавно. Слабый стон, пронзительный, несмолкаемо протяжный, как жалобы женщины в ночи. На берегу теперь не было ни души. Все спали. А он сидит один на еще теплом песке. Воздух был мягкий, а все тело Майа, все его мышцы приятно расслаблены. Он досыта поел, выпил горячего грога, а теперь вот сидит и курит сигарету. Чувствовал он себя хорошо, ему было уютно в своей собственной шкуре, он радовался жизни. А люди всего в десятке метров отсюда погибали в пламени. Никому до них не было дела. Они медленно сгорали в этой благоухающей теплой ночи. И мир продолжал жить своей жизнью. На всей поверхности земного шара люди продолжали любить и ненавидеть. Безрассудно суетились на отведенной им тоненькой корочке грязи, а шар земной все время уносил, увлекал их в пространство. В этот час в Америке, на всех пляжах Тихого океана раздается девичий смех. А завтра все то же солнце, что позлатило загаром их свежую кожу, заблестит на почерневшем остове судна, то же солнце будет светить, когда кончится этот глупейший фарс. «Эти люди умирают, — подумал Майа, — люди, которых убили другие люди, и тех, других людей, тоже убьют в свою очередь. Какой же в этом смысл? Разве это хоть что–то значит?» Мысли эти не взволновали его, он почувствовал, как в нем нарастает и нарастает глубочайшее изумление.
На обратном пути в санаторий он заметил у дерева какую–то тень, и тень эта шевельнулась. Майа приблизился и разглядел кавалерийские брюки и сапожки.
— Смотрите–ка, да это же ты! — раздался чей–то голос, но тон был сердитый.
Это оказался Пьерсон. Он стоял на коленях и портняжным метром озабоченно мерил землю. Рукава он засучил, руки у него были перепачканы в земле, а рядом лежала саперная лопатка.
— Я тебе не мешаю? — спросил Майа.
— Ничуть не мешаешь.
Майа присел, прислонился к дереву и закурил сигарету. Пьерсон вытащил из кармана черную записную книжечку, стянутую резинкой; с этой книжечкой он никогда не расставался.
— Зажги спичку, ладно?
Снова в темноте вспыхнул огонек. Пьерсон записал что–то в своем блокноте, щелкнул резинкой, спрятал блокнот в карман.
— Не туши.
Он тоже закурил сигарету и сел рядом с Майа. Какая же тишь и благодать стояла кругом! В нескольких метрах от них горбатилась дюна. А справа, под деревом, зияла недорытая траншея.
— Скажи, — спросил Пьерсон, — почему ты вечно таскаешь с собой револьвер? Фрицев здесь нету.
— Чтобы покончить с собой.
— Покончить с собой?
— В том случае, если меня смертельно ранят и страдания станут непереносимыми…
— А‑а, — протянул Пьерсон.
— Это тебя шокирует?
— В устах неверующего нисколько.
— Я ведь не так уж боюсь смерти, — сказал Майа, помолчав. — Боюсь физических страданий.
— А как ты узнаешь, смертельно тебя ранили или нет?
— Узнаю.
— Возможно, я ошибаюсь, но, по–моему, в таких случаях у человека даже не хватает энергии себя убить.
— У меня хватит.
— Не понимаю, как ты можешь быть в этом так уверен?
— Я много об этом думал, — сказал Майа. — И заранее приготовился.
— А если ты ошибешься? Если рана окажется не смертельной?
— Во всяком случае, я этого никогда не узнаю. В этом будет своя ирония — но уже не для меня.
— А я, — сказал Пьерсон, — я, как мне кажется, попытался бы перетерпеть любые страдания.
— Ну ты, понятно! Вы, христиане, чтите страдание!
— Вовсе мы не чтим, просто стараемся принять.
— Это одно и то же.
Сигарета потухла. Майа чиркнул спичкой. Робкий огонек осветил его лицо, и Пьерсон, глядя на Майа, уже в который раз, с первого дня их знакомства, с каким–то странным недоумением подумал, что Майа ужасно одинок. Почему это так — непонятно, необъяснимо, даже никаких реальных оснований так думать вроде бы нет. Майа тут, сидит с ним в темноте, бок о бок. Плечи их соприкасаются. И сигарету он прикурил всегдашним, обычным жестом. А завтра в столовке будет шутить с Александром, и остроты будут все те же. Будет поддразнивать Дьери за его «миллионы под рукой». И, однако, сразу будет видно, что он не весь с ними.
— В сущности, ты не первый весельчак.
— А‑а, протянул Майа, — значит, ты считаешь, что есть основания для веселья? Впрочем, — добавил он, помолчав, — ты ошибаешься. До войны, напротив, я был вполне счастлив, По–моему, даже очень счастлив. До тридцать восьмого года, когда я понял, что эти гады готовятся, так сказать, творить Историю.
— Это ведь и твоя история тоже. И эпоха твоя. И ты не имеешь права отделять себя от твоей эпохи.
— Господи! — воскликнул Майа. — Да разве я отделяю… Меня отделило. Это все равно что сказать гомосексуалисту, не смей, мол, не любить женщин.