Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 71)

Эти накапливающиеся случаи сперва привели нас к офтальмологу, потом – к врачу общей практики. Это был август 2007‐го, сразу после завершения «Делай деньги!». Я пошел с ним за компанию.

Врач спросила, не замечал ли Терри за собой провалов в памяти.

– Не помню, – сказал Терри.

Барабанная дробь, цимбалы. Он будет выступать всю неделю, приходите.

Врач провела стандартный когнитивный тест на деменцию – и он не вызвал у Терри никаких затруднений. Тогда она отправила его на МРТ в больницу Нью-Холл в Солсбери. Писатель до конца, он заявлял, что лежал в лязгающей бочке сканера и думал: «Тут тоже найдется какой-нибудь материал, на будущее». Сканирование показало паттерны, характерные для смерти клеток от транзиторной ишемической атаки – микроинсульта. Но повреждение выглядело скорее давним, чем свежим. Возможно, сказали Терри, у него три-четыре года назад был микроинсульт. Терри очень понравилась эта мысль. «Пережил инсульт и даже не заметил», – сказал он гордо. Долговременных эффектов бояться не стоило. Он вернулся домой с облегчением и новой уверенностью.

Но происшествия не прекращались. Их становилось больше, на них уже нельзя было смотреть сквозь пальцы. Теперь уже время от времени наступали короткие периоды, когда все казалось запутанным, или странно ошеломительным – «дни, как на вокзале Клэпхем-Джанкшен». И теперь, когда я подавал ему чашку чая, он тянулся к ней обеими руками, словно чтобы лишний раз убедиться, что держит ее крепко. И со стола он брал чашку обеими руками, а перед тем, как поставить, постукивал по нему пальцами. Этот стук вошел в саундтрек Часовни – слегка раздражающий, как привычка супруга, на которую лучше не обращать внимания. В конце концов я не удержался и спросил.

– Просто убеждаюсь, что стол еще на месте, – тихо ответил он.

Однажды я был на антресолях Часовни. Вдруг я услышал, как снизу меня зовет Терри:

– Ну и что ты с ней сделал?

Я спустился к нему.

– С чем и что я сделал?

Он смотрел на клавиатуру.

– «S». Ты вынул «S». Где она?

Это меня озадачило. Я подошел и посмотрел. Буква «S» была на месте – между буквами «A» и «D», как и положено. Я наклонился и нажал ее.

Тогда он посмотрел мне в глаза. И в его взгляде читался испуг.

Как же это, наверное, было страшно: его мир внезапно и необъяснимо терял смысл, спутанные сигналы шли даже от компьютерной клавиатуры – одного из самых знакомых предметов.

Вскоре после этого он вошел утром в Часовню с ботинками не на тех ногах. Он ничего не замечал.

Мы вернулись к врачу, та направила его к специалисту – доктору Питеру Нестору, неврологу в больнице Адденбрука в Кембридже. Шла уже первая неделя декабря 2007 года, была пятница. Я привез Терри, и его целый день осматривали и сканировали.

Днем, пока я сидел в коридоре, доктор Нестор подошел ко мне и сказал:

– Кажется, я знаю, в чем дело.

– Можете сказать? – спросил я.

Он ответил, что Терри проходит последний тест, и, когда будут результаты, он расскажет нам обоим.

Я решил, что это скверный знак.

Немного погодя мы сидели напротив доктора Нестора в типичном безликом кабинете больницы Национальной службы здравоохранения, с раковиной, койкой и бумажной простыней.

– Терри, кажется, у вас ЗКА – задняя кортикальная атрофия, – сказал доктор Нестор.

– Что это? – спросил он.

– Это редкая форма болезни Альцгеймера.

После этого в комнате словно поднялся туман. Доктор Нестор все еще говорил, но, по-моему, ни я, ни Терри его не слушали. Ну или слушали, но в то же время пытались прийти в себя. Потом Терри говорил, что из-за шока и страха практически галлюцинировал. Он видел, что доктор Нестор сидит перед ним, обведенный огненно-красным ореолом.

До меня доходили только отрывки.

…задняя часть мозга… визуальные данные… моторные навыки… очень редкая… прогрессирует… неизлечимо.

Мы медленно встали и вышли из кабинета. Потом стояли в коридоре и пытались собраться с мыслями. Через некоторое время дверь открылась и вышел доктор Нестор в пиджаке, заканчивая рабочий день. Надел на ноги велосипедные клипсы и ушел. Терри сказал, что и велосипедные клипсы были в огне.

В конце концов мы направились к машине. Было так странно. Никакого курса действий, никакого выхода, никакой даты начала лечения – потому что лечения не было. Не за что держаться – даже не возьмешь брошюру перед уходом. Мы ушли так же, как пришли, только теперь у одного из нас в 59 лет была неизлечимая дегенеративная болезнь мозга.

В машине я спросил: «Что хочешь сделать?» По первоначальному плану мы должны были заехать к Колину Смайту в Джеррардс-Кросс, где Терри надо было подписать книги для благотворительного аукциона, но теперь Терри хотел сразу поехать домой. Из машины он позвонил Сандре – давнему другу семьи, моей партнерше.

«Не было никакой преамбулы, – вспоминает Сандра. – Я взяла трубку, он просто сказал: “Это Альцгеймер”, – и расплакался».

Сандра, которая уже пережила травму Альцгеймера у своего отца Джерри, тут же поняла, что ждет впереди, и тоже расплакалась.

«Он все спрашивал: “Что мне делать? Что сказать жене?” Я как могла объяснила, что ему нужно привести все дела в порядок, и немедленно».

Потом Терри позвонил Колину.

– Ты сидишь? У меня Альцгеймер.

«Это был шок, – рассказывает Колин. – Я просто не мог поверить. Не хотел верить».

Пока мы ехали, Терри быстро заговорил:

– Мне надо закончить «Народ», – сказал он. – И написать автобиографию…

Но сколько времени у него оставалось? Два года? Год? Полгода? Мы поняли, что не знаем.

– Мы расчистим график, – сказал он. – Напишем столько книг, сколько успеем.

Его голос становился все более удрученным.

– Это хотя бы я, – сказал Терри в какой-то момент после долгого молчания. – Хотя бы не Лин.

Вернувшись домой, он все рассказал Лин. Меня он позвал с собой – наверное, чтобы я заполнил пробелы в случае, если он забыл что-то важное. Лин обняла его.

«В каком-то смысле я сперва почувствовала облегчение, – говорит Лин. – Я думала, он скажет, что у него опухоль мозга. Но ведь от опухолей можно вылечиться».

«Он позвонил мне в тот же вечер, – рассказывает Дэйв Басби. – Сказал: “У меня очень неприятные новости”. Кажется, тогда он думал, что у него осталось два года рабочей жизни, если повезет. Трудно было придумать, что ему ответить. Я только повторял, как сочувствую».

Позже тем вечером я позвонил узнать, как он. Терри сказал, что они с Лин в слезах рассказали все Рианне, потом поужинали и посмотрели фильм, как делали каждый вечер пятницы. Его подчинил странный инстинкт просто жить дальше, будто ничего не изменилось, даже отлично зная, что изменилось все. Казалось, его мир одновременно рухнул и остался прежним. Ведь болезнь даже не проявлялась внешне. На следующий день, в субботу, он работал в саду и поймал себя на том, что насвистывает. Он не понимал, откуда в нем взялась эта неожиданная стойкость. Но рассказывал мне, что был ей рад.

Новости просочились почти моментально. Уже в выходные мне позвонил спросить о Терри человек, узнавший о диагнозе от кого-то еще, кому мы ничего не говорили. Очевидно, так мы бы скоро потеряли контроль над ситуацией. В понедельник утром мы обсудили это с Терри в Часовне.

– Как думаешь, кому надо рассказать?

Я хотел составить список: друзья, издатели, бизнес-партнеры… Терри стоял у окна Часовни.

– Я думаю, надо рассказать всем, – ответил он.

В понедельник он написал заявление, озаглавив его «Ситуёвина» (An Embuggerance).

Ребят,

я бы хотел еще какое-то время об этом не рассказывать, но из-за приближающихся конвентов и, конечно, из-за необходимости известить издателей мне кажется неправильным скрывать новости. У меня обнаружили очень редкую форму болезни Альцгеймера с ранним началом, которая и стояла за фантомным «инсультом» в этом году.

Мы здесь относимся к этому философски и, наверное, с легким оптимизмом. Пока что продолжается работа над «Народом» и набросками «Незримых академиков». Если ничего не изменится, я ожидаю, что выполню все текущие и, насколько это возможно, будущие обещания, но еще обсужу это отдельно с разными организаторами. Если честно, я бы хотел, чтобы люди сохраняли спокойствие, потому что, по-моему, меня хватит еще как минимум на несколько книг.

Когда я закончил печатать, Терри перечитал текст.

– Поставь смайлик, чтобы они поняли, что мы смертельно серьезны, – сказал он.

И я поставил.

…потому что, по-моему, меня хватит еще минимум на несколько книг: O)

Терри не вел соцсетей. «Твиттеру» еще и двух лет не исполнилось, он не обрел нынешней популярности, и Терри не притрагивался к сайтам, которые издевательски называл «Мое Лицо» и «Твоя Труба»⁷. Но недавно он завел привычку постить новости на сайте Сандры Кидби, посвященном мерчу по Плоскому миру, и именно там во вторник 11 декабря мы выложили «Ситуёвину».

Реакция нас ошеломила. Уже спустя несколько минут хлынули сотни, а вскоре и тысячи сообщений, выражающих сочувствие и поддержку, а затем сайт и вовсе рухнул. Пришлось перенести его на отдельный сервер, пока Терри кричал через кабинет, не очень-то помогая: «Купи еще скорости!»

Итак, новость стала публичной. Но правда заключалась в том, что мы сами еще толком не понимали, как на нее реагировать. Мы буквально сидели в кабинете и гуглили «Альцгеймер» и «ЗКА». Вот так примитивно – играли в доктора Гугла, надеясь, что если долго искать, то найдется кто-нибудь, кто скажет, будто люди с Альцгеймером доживают здоровыми и счастливыми до 110 лет. Так вышло, что наши первые поиски привели к Джереми Хьюзу, директору Общества Альцгеймера. Но Джереми не успел ответить нам в сроки, поставленные терпением Терри⁸. Зато Ребекка Вуд из Фонда исследований болезни Альцгеймера взяла трубку сразу, и поэтому именно Фонд исследований болезни Альцгеймера, а не Общество Альцгеймера получил намеренно публичный и сенсационный взнос Терри в 1 миллион долларов, объявленный на ежегодной конференции фонда в Бристоле в марте 2008 года⁹.