Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 48)

К большому облегчению издателей, ради этих книг Терри не отрывался от Плоского мира – он просто добавил их в график. А затем с той же прытью выдал трилогию о Джонни Максвелле: «Только ты можешь спасти человечество» (Only You Can Save Mankind), где двенадцатилетнего героя затянуло в видеоигру, «Джонни и мертвецы» (Johnny and the Dead), где Джонни общается с духами на отданном под застройку кладбище, и «Джонни и бомба» – путешествие во времени в период бомбардировки Лондона, разумеется, содержащее «что-то гениальное» – даже много чего.

«Они все хорошие, – говорит Филиппа, – но в “Джонни и мертвецах” чувствуется дополнительная глубина. Эти книги позволяли ему исследовать то, что он не мог втиснуть в Плоский мир. Это была другая площадка, и он ею очевидно наслаждался». В 1994 году Филиппа имела удовольствие сообщить Терри по телефону хорошую новость: «Джонни и мертвецы» попали в шорт-лист претендентов на Медаль Карнеги – самую престижную награду в британской детской литературе. Но, даже привыкнув к темпераменту своего автора, она все равно удивилась его реакции на столь желанное для многих одобрение. «Он сказал, что не хочет иметь с этим ничего общего, – вспоминает Филиппа. – Попросил вычеркнуть его имя из списка».

Филиппа не помнит, как именно Терри объяснил этот самоотвод – вполне возможно, что и никак. Зато помнит, что аккуратно заметила в ответ, что Карнеги – это ближайший аналог Нобелевской премии в детской литературе Великобритании и ни с чем не сравнимая реклама, а значит, в редакции на отказ Терри последует настолько резкая реакция, что ей придется спрятаться под стол, пока вокруг бушует ядерная война. Терри вынужденно уступил, но премия досталась Мелвину Берджессу за роман «Дурь» (Junk), и Терри еще долго угрюмо кипятился из-за этого случая.

Дело в том, что для него попасть в шорт-лист и не выиграть было хуже, чем вообще не попасть. Так он считал по меньшей мере с 1989‐го, когда «Угонщиков» номинировали на премию Смартис Бук, только чтобы дисквалифицировать на том сомнительном основании, что история намекает на продолжение (а это действительно было так)¹⁰. И совершенно определенно продолжал так считать в 2007‐м, что я увидел со всей ясностью, когда «Господин Зима» (Wintersmith) попал в шорт-лист категории «Детская книга года» Национальной книжной премии. Конкуренция была сильной – среди номинантов числились Джон Бойн с «Мальчиком в полосатой пижаме» (The Boy in the Striped Pyjamas) и Франческа Саймон с книгой из ее не теряющей популярность серии «Ужасный Генри» (Horrid Henry). И все-таки Transworld заранее прозондировало ситуацию, и слухи выглядели многообещающе: победителя никто однозначно не называл, но до Часовни донесли отчетливое впечатление, что Терри, скажем так – подмигивание – не пожалеет, если придет. Послушавшись совета, мы с Терри переоделись и поехали на ночь в Лондон.

Когда оглашали победителя, на большом экране включили спутниковую трансляцию из какого-то театра – возможно, Ипсвичского, – и Рикки Джервейс извинился за отсутствие и с благодарностью принял награду за «Флэнималов глубин» (Flanimals of the Deep). Не успел он договорить, как Терри наклонился ко мне через столик и прорычал: «Вызывай машину». Мы ушли в сумрачном настроении, не попрощавшись.

Если в 2002‐м, когда Терри получил-таки Медаль Карнеги, все и прошло гладко, то только потому, что Филиппа предупредила его о победе за месяц, попросив соблюдать строжайшую секретность, на что он с удовольствием согласился¹¹. В вечер церемонии я с удивлением осознал, что всего полтора года назад, после мероприятия в Сан-Франциско, мы с Терри попивали пиво в баре «Крысолов» отеля «Палас»¹². По телевизору шел баскетбол, но все внимание Терри приковала картина за стойкой, над полками с бутылками. Это было огромное полотно американского художника Максфилда Пэрриша – «Гамельнский крысолов»¹³.

У Пэрриша, сказал мне Терри, всегда надо смотреть на небо – и я вместе с ним пригляделся к прозрачной синеве, как будто начинавшейся за далекими горами на картине и кончавшейся в нашем зале. И вдруг Терри сказал:

– Ты же знаешь, что все это афера?

– В каком смысле?

И он рассказал мне историю, которая, возможно, зрела в нем уже давно, но только сейчас хлынула наружу, – историю о коте из Плоского мира, прожженном мошеннике, который придумал неплохую схему с поимкой крыс, но потом столкнулся с серьезными проблемами. Это была история Гамельнского крысолова с новым мрачным поворотом, и Терри рассказал ее от начала до конца, не сходя с места, словно его озарило прямо там, под сияющей картиной Пэрриша. А потом мы поднялись к нему в номер, я открыл ноутбук, он начал диктовать, а я барабанил по клавиатуре, изо всех сил стараясь не отставать.

«Крысы!

Они гоняли собак, они “всех кошек одолели, взбирались к детям в колыбели”, и…»[62]

И вот пожалуйста: и восемнадцати месяцев не прошло, а он уже получил медаль за «Изумительного Мориса и его ученых грызунов» (The Amazing Maurice and His Educated Rodents) – причем, к замешательству всех собравшихся корифеев, быстренько освободил ее от золотой фольги, чтобы откусить кусочек.

Небольшая ловкость рук, дамы и господа. Благодаря подсказке от Филиппы он получил месяц на подготовку розыгрыша. На выходных перед церемонией меня послали в Солсбери, чтобы подобрать шоколадную монетку подходящего веса и размера – такая в итоге нашлась в «Вулвортсе». Завидуй молча, Дэвид Блейн.

Это первая мейнстримная литературная награда Терри. «Добывайки» (The Borrowers) Мэри Нортон, «Голубиная почта» (Pigeon Post) Артура Рэнсома, «Обитатели холмов» (Watership Down) Ричарда Адамса, «Волшебный сад Тома» (Tom’s Midnight Garden) Филиппы Пирс… все это обладатели Медали Карнеги – как теперь и «Изумительный Морис» Терри Пратчетта. Может, отчасти из-за этого он и порывался отказаться от награды в 1996 году. Он так долго жаловался на отделенность от литературного мира – «16 лет презрения со стороны литературного истеблишмента», как писала The Guardian в репортаже с церемонии награждения Карнеги, – что во многом его нескончаемый снобизм стал для Терри своего рода поводом удалиться на окраину, где он мог чувствовать себя праведником в изгнании. Так что же будет, если традиционный литературный мир, как Терри его понимает, признает его и примет в свое лоно? Да, верно, премию присуждали библиотекари, что делало ее неоспоримо значимой, с точки зрения Терри. Но все-таки Карен Ашер, председатель жюри, недвусмысленно объявила «Изумительного Мориса» «выдающимся образцом литературного мастерства». Тут уж трудно избежать тревожного вывода, что Терри признали виновным в литературе.

«Писать для детей сложнее, чем для взрослых, если делать это хорошо»[63]. Так сказал Терри в речи на церемонии – и он в это искренне верил. Но и для тех, и для других куда легче писать с хорошим редактором, и, хотя он бы не признал этого на людях – возможно, даже под пытками, – с этим Терри более чем повезло¹⁴. Когда Дайан Пирсон в начале 2000‐х ушла из Transworld, самым логичным претендентом на работу со взрослыми книгами Терри стала Филиппа. Одним из первых романов, которые попали в ее руки, стал «Шмяк!» 2005 года – 34‐й роман о Плоском мире, в котором командующий Ваймс раскрывал тайну смерти гнома-демагога грага Бедролома. Филиппа быстро прочитала первый черновик и позвонила Терри с первыми мыслями. Они уже хорошо друг друга знали, и она решила обойтись без обиняков.

«Я ему сказала: “Это же детектив, Терри, а я дочитала книгу – и так и не поняла, кто виноват”».

На том конце провода воцарилось молчание, а потом звонок оборвался.

Той ночью Филиппе не давали уснуть мысли о том, не слишком ли много она на себя взяла, не испортила ли она ненароком пятнадцатилетние отношения, столь важные для ее работодателей.

На следующий день раздался звонок.

– Я пришел к выводу, что ты все-таки не придирчивая зануда, – сказал Терри. Опасность миновала, как и всегда. Он уже переделывал книгу, оттачивая сюжет и развязку, прислушиваясь к редактору, чтобы получился хороший роман – ведь в этом вся суть.

В декабре 1993‐го Терри и Лин продали Гейз-коттедж и переехали в Чалк-вэлли в деревне Уилтшир, под Солсбери, – в тот самый «особнячок Судного дня», колоритный и ласково скрипучий домик, сложенный из обветренных камней, ровно такой, в каком ожидаешь найти 45‐летнего автора бестселлеров. Переезд после стольких лет дался тяжело, особенно Лин, уже прикипевшей к Роуберроу и готовой остаться там до конца жизни. С другой стороны, теперь у Терри водились деньги – а что еще с ними делать? Так они стали жителями долины Чалк-вэлли, подошедшей под ключевой критерий Терри: достаточно далеко, чтобы о ней никто не знал, но в то же время в двух шагах от канцелярского магазина. Как сказал Терри: «Я мог бы купить шотландский остров. Но куда там пойти, когда в принтере кончатся чернила?»¹⁵

Они с Лин рассматривали и пару других домов. Чуть-чуть не согласились на местечко рядом с Милтон-он-Стором в северном Дорсете, где были 30 акров земли и свой ручей, огромный огороженный забором сад, за которым уже сорок лет ухаживал один и тот же садовник, а также конюшня и каретный сарай. Продавцы угостили их в саду чаем с пирожными, и они, пока сидели там, видели зимородка, а это добрый знак. И все-таки им показалось, что город слишком близко.