Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 45)

– Награда за доброе дело, – привык говорить Терри, – сделать еще одно доброе дело.

Работу он, конечно, бросил поздновато, о чем с горечью вспоминал под конец, когда время было на исходе и мы теряли его на скорости 100 миль в час.

В сентябре 2010‐го в лондонском книжном мегамаркете «Уотерстоунс» на Пикадилли состоялась презентация «Платья цвета полуночи» – предпоследнего романа о Плоском мире и Тиффани Болен. После обратного отсчета до полуночи Терри – в красной ночной сорочке в стиле Крошки Вилли Винки[60] и соответствующем ночном колпаке с пушистым помпоном – подписывал книги до часу ночи¹. Я сидел рядом и ставил печать на подписанные страницы – таким способом мы боролись с ухудшением его почерка. Вначале мы первым делом ставили печать, чтобы Терри было куда целиться, – черные линии помогали справиться с пространственной дезориентацией. Позже это стало дополнительным официальным украшением той закорючки, что у него в принципе получалось поставить. Начиная с «Финта» 2012‐го, когда он уже почти не владел ручкой, штемпель служил рамочкой, куда он ставил отпечаток большого пальца. Но в ту ночь в «Уотерстоунсе» я вновь поразился неизменной способности Терри окунаться с головой в такие мероприятия и не выглядеть усталым даже отдаленно. И лишь позже понял, что на том этапе сами эти мероприятия были атомной электростанцией, дававшей ему энергию.

В ту ночь он и озвучил публично сожаление, о котором я только что сказал. Перед полуночными автографами Терри вышел на сцену «Уотерстоунса» для часового интервью с актером Тони Робинсоном – к этому времени уже многократно заверенным, что Терри не любит сокращения, а не его лично. Тони, его жена Луиза, Терри, Рианна и я весь вечер готовились к этой части, знакомясь с коктейльным меню «Вирасвами» – индийского ресторана на Риджент-стрит. Затем Терри и Тони получили время на подготовку в гримерке «Уотерстоунс», хотя уже тогда было ясно, что они будут импровизировать. Коктейли не оставили других вариантов².

В этом интервью Тони и спросил, какой совет Терри дал бы себе в молодости.

– Почаще занимайся сексом, пока можешь, – с ходу ответил Терри. Но потом призадумался. – Я жалею, что не начал зарабатывать литературой раньше, – сказал он наконец. – Я бы мог стать писателем на полную ставку, наверное, лет за десять до того, как стал.

Во что бы вылились эти десять лишних лет в случае Терри Пратчетта? В еще 20 книг? Так или иначе, это объясняет, почему в 1987‐м, наконец рискнув и променяв CEGB на Гейз-коттедж и «холодные воды самозанятости», как он выразился в письме бывшим коллегам, Терри ворвался в новую профессию с энергией человека, желающего наверстать упущенное время.

Избавление от ежедневных поездок в Бристоль и обратно как минимум позволило ему начинать день расслабленно. Больше не нужно было вскакивать и одеваться на выход. Он полюбил шум чайника поутру, рассказывала мне Лин, и какое-то время сидел в постели – пил чай, обрабатывал идеи, которые развивались у него в мозгу всю ночь, обсуждал их с ней. Она зачитывала ему выдержки из газет.

Но дальше ему требовалось расписание – как расписание офисного дня, только строже. Он запирался в комнате – с одними лишь хищными растениями и иногда кошкой в качестве компании. Его ничто не должно было отвлекать. Количество слов в день стало еще важнее, если это только возможно, – теперь он повысил планку до трех тысяч. Расставание с формальным рабочим местом как будто только усилило его одержимость. «Он полностью сосредоточился на успехе в новой жизни, – говорит Дэйв Басби. – Он рассказывал мне, что в пятницу днем, чтобы расслабиться, вычитывает то, что написал. Такой у него был разгрузочный день». В профессии, славящейся ленью и прокрастинацией, называемыми творчеством, которая, как гласят стереотипы, в крайних своих проявлениях предполагала целые дни в шелковом халате и бокал шампанского в 11 утра, Терри как будто выбрал подход настоящего синего воротничка – можно сказать, промышленный. И был непреклонен в решении поставить работу выше всего остального, что могло претендовать на его время.

Лет в девять или десять Рианна нарисовала шляпу и подписала: «Я люблю папу, но он очень занят».

Он был занят творчеством и все больше – рекламой этого творчества, которая часто уводила его из дома: на автограф-сессии, конвенты фантастики и фэнтези, игровые ярмарки, книгоиздательские выставки. Он рекламировал так же исступленно, как писал. На фантастических конвентах он снова встречался с теми писателями, которыми восхищался и с кем познакомился, когда был еще подростком с одним-единственным рассказом за плечами, – с Брайаном Олдиссом, Майклом Муркоком, Джоном Браннером. Тогда они звали его «парнишка», но теперь, когда он прорвался, начал продавать книги и зарабатывать репутацию… что ж, они так и продолжали звать его «парнишка», что его крайне раздражало. «С фэндомом такая штука, – говорил Терри. – В нем никогда не поднимешься выше того положения, в котором в него попадаешь». И все-таки теперь это была работа. И он вкалывал.

Он работал над образом – «развивал личный бренд», как бы мы сказали сейчас. Тут очень кстати оказалась шляпа. Ее он купил в начале 1988‐го, в «Лок энд Компани» на Сент-Джеймс-стрит, в редком припадке мотовства во время поездки в Лондон на встречу с издателями. Этот магазин восемнадцатого века с интерьером в темно-зеленых тонах и сам по себе надолго стал предметом увлечения Терри, а также в конце концов попал в книгу «Финт». Ему нравился и «Бейтс» напротив Пикадилли-аркейд, с чучелом кота Бинкса, обитавшего в лавке еще в двадцатых, а после увековеченного в стильном цилиндре и с турецкой сигаретой. Но именно «Лок энд Компани» надели хомбурги на голову Черчилля и котелки на голову Чарли Чаплина, это «Лок энд Компани» предоставили лорду Нельсону двууголку, в которой он погиб на корабле «Виктори». В начале нулевых, когда «Лок энд Ко» нацелились на молодую модную аудиторию с рекламной кампанией «Лок-н‐Ролл», Терри возмутился. «До “Лок энд Ко” надо дорасти», – говорил он.

Шляпа, которую купил сорокалетний Терри Пратчетт, – не федора, а луизиана, как он старательно поправлял всех, кто делал эту ошибку. В следующий визит в «Лок энд Компани» продавцы ему объяснили, что нет, это действительно федора, и она была федорой все время (а «Луизиана» – это название модели). Но не суть. Всего один этот предмет с практически абсурдной легкостью подарил ему Образ. Его запомнили даже те, кто не читал его книг и не очень-то к этому стремился. В первые дни он дополнял федору черной кожаной наплечной сумкой и черной курткой «Левайс» – из тех времен, когда «Левайс» их еще выпускал, – и для первых фанатов это тоже стало характерными чертами Терри. Но именно шляпа обладала воистину преображающей магией – в том смысле, что стоило ему ее надеть, как он становился «публичным Терри Пратчеттом», что требовалось от него все чаще. И, конечно, сняв ее одним простым движением на пороге Гейз-коттеджа, он снова становился собой. Он называл это «антимаскировкой»³.

Однако, несмотря на его растущую популярность, еще не все знали о смене его статуса. Однажды, когда он уехал в автограф-тур, Лин разбудил звонок в час ночи. Это был журналист со срочным вопросом к Терри Пратчетту.

– Но его нет, – сказала Лин. – И сейчас середина ночи…

– Разве это не номер пресс-секретаря CEGB? – спросил голос.

Такие звонки поступали в самые разные часы еще больше года после увольнения Терри, чередуясь со звонками писателю Терри Пратчетту.

Вначале, когда он возвращался из таких поездок, Лин забирала его с вокзала Бристоль-Темпл-Мидс на своем серовато-коричневом «Остине 1100» – не самой броской машине. Однажды вечером, возвращаясь домой в час пик, Терри вышел с вокзала в толпе других пассажиров, направился к ряду ждущих машин, открыл дверцу с пассажирской стороны, сел и начал пристегиваться. Женщина за рулем, которую он видел впервые жизни, сказала: «Вы, видимо, думаете, что я ваша жена». Терри извинился и вышел.

То было время практически нескончаемой работы – но, к его радости, очень быстро обнаружилось, что она окупается. Однажды в воскресенье, в редкий выходной Терри, Лин открыла газету на странице со списком бестселлеров и тут же вышла к нему во двор.

– Терри, ты на второй строчке! – объявила она.

Терри на секунду задумался, затем по своему обыкновению разрушил торжественность момента:

– А кто на первой? – спросил он.

– Стивен Кинг.

– Да, – сказал Терри, – и что-то мне подсказывает, он сейчас не заклеивает прокол на велике своей дочери.

Слава обрушилась на него очень громко и очень быстро. В те годы карьера Терри разогналась до сверхсветовой, все важные показатели головокружительно взлетели. В первые дни его писательства на полную ставку, в ноябре 1987‐го, Corgi выпустило «Творцов заклинаний» в мягкой обложке тиражом 61 тысяча экземпляров. Спрос оказался таким большим, что их допечатали в том же году и еще два раза – в следующем. Год спустя, в ноябре 1988‐го, тираж «Мора» в мягкой обложке от Corgi составил 111 500 экземпляров – и снова их смели так быстро, что допечатку пришлось делать почти сразу. Тираж книги «Посох и шляпа» в мягкой обложке – 154 500, «Мрачный Жнец» (Reaper Man) – 175 000, «Дамы и господа» (Lords and Ladies) – 242 000… Если первый тираж «Цвета волшебства» в твердой обложке от Colin Smythe Limited в 1983 году составил чуть больше 500 экземпляров, то первый тираж «Carpe Jugulum. Хватай за горло» в твердой обложке в 1998‐м – 160 000, плюс еще 322 000 в мягкой на следующий год. И все продавались без остатка. К Рождеству 1998‐го «Carpe Jugulum» был главным бестселлером среди изданий в твердой обложке, а «Патриот» одновременно был главным среди мягких. Ранее в том же году «Последний континент», в котором Терри отправился в отдаленные края Плоского мира и открыл нечто подозрительно смахивающее на Австралию, двенадцать недель продержался на первой строчке списка бестселлеров в твердой обложке. За девяностые Терри продавал в среднем три миллиона книг каждый год. Никто в Британии не продавал больше, и, как любили говорить в газетных статьях, если поставить все проданные пратчеттовские книги в один ряд, он протянулся бы… ну, оттуда, где вы стоите, до какого-нибудь очень далекого места⁴.