Роб Уилкинс – Терри Пратчетт. Жизнь со сносками. Официальная биография (страница 12)

Дело было во время Первой мировой войны. Девушек тогда поощряли писать солдатам на фронт, и, по словам Терри, Флоренс вынула из шляпы с потенциальными друзьями по переписке имя Уильяма Пратчетта. Переписка переросла в отношения, когда Уильям вернулся с Первой мировой живым – вместе с двумя братьями. «Прямо как в “Спасти рядового Райана”, – анахронически заметил Терри, имея в виду уход целой семьи на фронт. – Только все рядовые выжили». Семейная легенда гордо гласила, что прадедушка и прабабушка Терри получили письмо от короля с благодарностью за их тройной вклад в дело победы.

Терри всегда казалось, что бабушка могла найти и кого получше. Не потому, что Уильям Пратчетт – которого Терри сравнивал то с Уинстоном Черчиллем, то с музыкантом Билли Коттоном, то с ворчливой картофелиной – был плохим человеком или неверным мужем. Он был замечательным дедушкой и рассказывал Терри умопомрачительные истории о Первой мировой, о своих браконьерских похождениях или о том, что ему, среди прочего, приходилось делать в детстве – пи́сать в ацетиленовую лампу старинного автомобиля, потому что кристаллы карбида пересохли и не давали газ для фар. «Вот это ностальгия всем ностальгиям ностальгия, – замечал Терри в набросках для автобиографии, – не то что нынешняя».

Но Уильяма Пратчетта нельзя было назвать интеллектуалом: его интересы ограничивались мастерским жульничеством в понтон и домино, а на книги и чтение он смотрел косо, и потому бабуле Пратчетт приходилось следовать своим интересам украдкой и с оправданиями. И все же она потихоньку читала все, что попадало ей в руки, – за исключением, быть может, книжек Джеймса Блиша, – и ревностно стерегла свою книжную полку, чьи богатства раскрыла понимающему Терри.

Дедуля Пратчетт, кстати говоря, дожил до почтенного возраста в 92 года, хотя сам считал, что его возраст еще почтеннее – 94. После смерти Флоренс он стоически держался один, окруженный «клокочущими бутылями самодельного вина», как вспоминал Терри, и запоздало учился ухаживать за собой так, как это редко приходилось делать мужчинам его поколения. Однажды он сел за пышный обед на одного, состоящий из пастушьего пирога и десерта из слив с заварным кремом, почувствовал недомогание и постучал в стену соседу, который вызвал «Скорую». Дедуля Пратчетт скончался по дороге в больницу, и – по семейной легенде, особенно усердно распространяемой отцом Терри, – его последними словами на этой земле был страдальческий возглас: «Я же не дошел до заварного крема!»

Отнесем в разряд «слишком хорошо, чтобы проверять».

Сами знаете, как это бывает. Берешь всего-то пару книжек в библиотеке или у бабушки, думаешь, что у тебя все под контролем и ты справишься, – они же, в конце концов, чужие, чего тут переживать? Но глазом не успеешь моргнуть, как переходишь на что позабористее – старые книжки от букинистов, причем платишь за них собственные деньги и приносишь их домой, и даже ставишь на полку в собственной спальне. Тут уж пиши пропало – не успеешь опомниться, а уже перешел на новенькие издания и подсел до конца жизни.

Так и юный Терри Пратчетт как-то раз катался на велосипеде в тот редкий выходной, который не проводил в библиотеке, и ненароком оказался на пороге «Книжного коттеджа» в деревне Пенн. Название ему шло. В этом помещении уже успели побывать закусочная, где подавали рыбу и картошку, и филиал банка «Барклайс», а потом кто-то поставил на окно стопку старых книг по несколько пенсов каждая – и родилось новое предприятие. Но с виду этот дом по-прежнему больше напоминал скромный коттеджик, чем магазин.

Впрочем, читатели книг о Плоском мире знакомы с концепцией Б‐пространства, а все остальные пусть проконсультируются с «Путеводителем по Плоскому миру», раздел «Природа библиотек»: «Даже крупные собрания обычных книг искажают время и пространство, что подтвердит любой побывавший в старомодном магазине букиниста – таком, где больше лестниц, чем этажей, и где ряды полок упираются в двери, как будто бы слишком маленькие, чтобы в них прошел человек нормального роста». В «Книжном коттедже» явно действовали законы Б‐пространства; более того, возможно, именно его комнатушки, доверху заваленные и под завязку набитые книгами всех видов и возрастов, первыми навели Терри на размышления об этих законах. Но они были далеко не последними.

Первая книга Терри из «Книжного коттеджа» – старый, но хорошо сохранившийся «Брюэровский фразеологический словарь». В предисловии, которое Терри предложили написать для переиздания этого эталонного справочника от Millennium – а, по словам самого Терри, он гордился этой творческой вехой³, – он хотел назвать его «компендием… мифов, легенд, цитат, исторических анекдотов и сленга». Но сдался и сказал просто: «Пожалуй, это “образование” в самом прямом смысле этого слова»[20]. Терри, понятное дело, использовал его, чтобы узнавать новое: как он рассказывал в речи на Noreascon 2004 года, «Если мне хотелось узнать, как сделать цветочные часы и определять время по открывающимся и закрывающимся цветам, я брал “Брюэровский словарь” и читал об этом там»[21]. Но сперва он читал его не так. Не зная, как надо, – и не увидев причин поступить иначе, – он просто открыл словарь и прочитал от начала до конца, будто роман⁴.

В дальнейшем он пользовался им более традиционно, но уже тогда особая магия этой книги для Терри заключалась не в том, что она утоляла любопытство; наоборот, благодаря ей одно любопытство вело к другому, прокладывая на страницах уникальные маршруты для разума. Он наслаждался ощущением взаимосвязанности, которое словарь воплощал и поощрял, – тем, что в нем одно совершенно естественно вело к другому. Казалось, любая попытка прочитать всего одну статью обречена на неудачу – это «примерно как съесть только один орешек»[22]. В этом смысле, с точки зрения Терри, это был идеальный справочник.

Ну и, конечно, полка фантастики и фэнтези «Книжного коттеджа». Сейчас, после стольких лет, в век глобального сетевого шопинга, легко забыть, как трудно было что-нибудь найти новообращенному в начале шестидесятых. Запасы местной библиотеки рано или поздно исчерпывались, и дальше фантастику приходилось вынюхивать и доставать. Терри в те дни оставалось надеяться на крутящиеся стойки с дешевыми книжками в мягких обложках, стоявшие в газетных, табачных и аптечных киосках, которые периодически пополнялись приезжающими агентами и предлагали пестрые выборки британских и американских изданий. В каждом новом городе он в первую очередь искал их. По большей части эти стойки занимали эротические романы, военные истории да вестерны, но порой, если удача была на его стороне, он натыкался и на самородки: Айзека Азимова, Артура Кларка, Хэла Клемента, А. Э. ван Вогта.

Но теперь Терри обнаружил, что в этом отношении лучшим другом может быть и букинист с приличными запасами. И как огородники Фоти-Грина по вечерам катили домой, опасно нагрузив велосипеды овощами, так Терри теперь по дороге к Аппер-Райдинг рискованно вешал на руль сумки, набитые дешевыми, но оттого не менее драгоценными книжками. Если Терри Пратчетт родился в Беконсфилде, а писатель Терри Пратчетт – в Беконсфилдской библиотеке, то коллекционер Терри Пратчетт родился в «Книжном коттедже» Пенна.

Там – и в «Маленькой библиотеке», втором открытии Терри в этой области, месте, которое едва ли заслуживало звания магазина, а тем более – библиотеки, поскольку было всего-то деревянной хибарой в еще не восстановленной после бомбардировок части Фрогмурского района деревни Хай-Уиком. Однажды днем после уроков, со школьной сумкой через плечо, тринадцатилетний Терри отважно раздвинул малообещающие с виду занавески из бус и вошел внутрь.

Будь он повыше – или осмелься поднять глаза, – он бы столкнулся с, возможно, крупнейшей коллекцией печатной порнографии в Бакингемшире. И тогда бы хозяйка – вязавшая за прилавком старушка – посоветовала бы мальчику отправляться восвояси.

Но глаза Терри приковали картонные коробки на полу, занимавшие полкомнаты и забитые британскими и американскими журналами фантастики. Он в изумлении листал номер за номером. Вот подшивка британских изданий вроде New Worlds Science Fiction и Science Fantasy. А вот периодика из Америки, то есть по определению экзотика: номера The Magazine of Fantasy and Science Fiction с роскошными цветными обложками; Galaxy Science Fiction, где можно было почитать Кордвейнера Смита или Харлана Эллисона; замечательно толстые выпуски Astounding Science Fiction, выходящего с тридцатых годов, где, если повезет, найдутся повести Роберта Хайнлайна и Джеймса Блиша. А также журнал Vector – с виду примитивный черно-белый фэнзин, но на самом деле – ежемесячное критическое издание некой Британской ассоциации научной фантастики, о которой Терри тут же решил разузнать побольше. В конце концов он будет наезжать в «Маленькую библиотеку» два-три раза в неделю и каждый раз уходить на пару шиллингов беднее, зато с трещащей по швам школьной сумкой.

У Терри сложилось стойкое впечатление, что он – единственный постоянный покупатель журналов из тех коробок. Вязальщица за прилавком привыкла к его посещениям и даже время от времени угощала его чаем, а когда Терри спросил, где она находит все эти сокровища – а он воспринимал их именно так, – ответила просто: «Люди приносят». Ну а самый ходовой ее товар… что ж, в конце концов взгляд Терри должен был подняться к тем верхним полкам, но он настаивал, что видел только исключительно невинные по современным меркам вещи, – «балагуры и бретельки»[23], как Терри называл этот жанр. Впрочем, замечал он и то, как некие товары в скромных коричневых конвертах извлекались из-под прилавка и вручались клиентам – обязательно в плащах, – и что-то подсказывало Терри, что вряд ли это редкие фантастические журналы.