Роб Берт – 1024 (страница 11)

– Что? – пробормотал он. – Сейчас?

– Вы обязаны участвовать, – напомнила Проекция, всё ещё вися в воздухе рядом с турбиной.

– Да, да, чёрт побери, я знаю! – вырвалось у него с неожиданной яростью.

Он сгрёб со стола свои бумаги, швырнул их в угол и на автомате начал одеваться. Натянул камзол, штаны и сапоги. Плащ, как и шляпу, в этот раз проигнорировал. Проверил рапиру с кинжалом и пристегнул их к поясу. Он вышел из камеры и, минуя общий зал, направился в коридор, ведущий к арене. Шёл быстрым шагом, разминая кисти рук. В ладонях уже нарастало знакомое покалывание – предвестник напряжения перед боем. В голове, поверх мыслей о механизмах, начал проигрывать возможные сценарии. Вероятность встретить думающего противника максимальна, и нужно быть готовым ко всему. Главное – сохранять дистанцию и контроль.

Рев трибун ударил по ушам, и Жан на секунду зажмурился, стиснув зубы. Открыв глаза, отметил, что погодные условия изменились. Всё небо затянуто тучами, и идёт проливной дождь. Уже через секунду он почувствовал, как капли стекают за воротник куртки, а песок внизу превращался в бурую кашу. Его противник появился с противоположной стороны. Невысокий, коренастый, с плоским лицом и узкими глазами. На нём была броня из лакированных пластин, похожих на рыбью чешую. В руке он держал изогнутую саблю. В голове, как всегда, всплыла информация о противнике. Кочевник-монгол. Жан не видел его предыдущих боёв. Не было времени. Но стиль читался по позе и по тому, как он начал двигаться. Монгол перемещался семенящими шажками, почти не скользя в грязи. Выглядело это легко и опасно. Его взгляд скользнул по тонкой рапире Жана и по мокрой рубашке. В узких глазах мелькнуло что-то вроде презрительного понимания. «Без брони.»

Жан отступил на шаг, ощущая под подошвами сапог зыбкую и предательскую мягкость песка. Под ногами хлюпала жижа, и каждый шаг грозил потерей равновесия. Словно сама земля пыталась вывернуть ситуацию против него. Дождь хлестал по лицу, и он протёр глаза тыльной стороной левой руки, в которой уже был зажат кинжал-дага. Правой он вытянул рапиру, и в этот момент монгол атаковал. Резкий выпад, сабля свистнула, целясь в клинок, чтобы выбить или отвести хлипкую на вид шпагу. Стандартный приём против фехтовальщика. Жан отвёл клинок, позволив сабле пройти впустую, и тут же контратаковал уколом в кисть. Быстро и точно. Но монгол был не из тех, кто замирает. Он дёрнул руку назад, и остриё рапиры лишь скользнуло по металлическому наручу, высекая сноп искр. Расстояние снова увеличилось. Они закружили друг вокруг друга, чавкая сапогами по вязкой жиже. Дождь лил сильнее, превращая арену в большую грязную яму. Жан чувствовал, как холод пробирается по коже, а мокрые волосы прилипают ко лбу. Он понимал, что бой нужно заканчивать быстро. Долгая возня в таких условиях – верный путь к ошибке.

Монгол начал делать короткие, резкие выпады, вынуждая Жана реагировать, двигаться, тратить силы. Он метнулся влево, и сабля промелькнула у головы Жана. Потом рванул вправо, и в его левой руке в воздухе сверкнул небольшой топорик. Жан отпрыгнул, а топорик монгола вонзился в грязь в том месте, где только что была его стопа. «Понятно, – холодно подумал Жан. – Основное оружие для ближнего боя, а метательное – для сковывания.»

Его терпение, и без того истощённое необходимостью отвлекаться от обучения, начало лопаться. Эта возня в грязи была унизительна. Он сейчас жаждущий знаний человек, а не дуэлянт. Монгол, видя, что дистанция снова безопасна, принялся дразнить Жана. Он подпрыгивал на месте, дёргал плечами и гримасничал. Он пытался вывести Жана из равновесия и заставить сделать необдуманный выпад. Жан сделал нарочито медленный шаг вперёд, имитируя усталость. Его рапира снова вытянулась в линию, пытаясь уколоть в грудь. Этим самым прямолинейным и глупым ударом он хотел спровоцировать монгола, и тот клюнул. Его сабля взметнулась вверх для парирования, чтобы отбить клинок и тут же рубануть по открывшейся голове. В этот миг Жан ослабил хват, позволив гарде сместиться в пальцах. Лезвие сабли со звоном врезалось в эфес, на миг связав оружие. Используя эту краткую задержку и импульс, переданный в его руку, Жан провернулся на пятке. Мокрая грязь проскользнула под сапогом, но он устоял, сделав это соскальзывание частью движения. Сократив дистанцию до расстояния, при котором сабля была бесполезна, он резко распрямил левую руку, до того прижатую к груди. И короткое лезвие даги вошло в щель между пластинами брони на животе монгола. Там, где по логике конструкции должна была быть гибкость для наклона. Жан вложил в удар вес всего тела, провернувшегося вокруг оси. Сталь вошла глубоко, встретив на пути только мягкое сопротивление. Монгол ахнул, как человек, которого внезапно толкнули в спину. Его узкие глаза округлились от неожиданности. Он посмотрел вниз, на рукоять кинжала, торчащую из его живота, а потом на лицо Жана. В его взгляде был только немой вопрос. «Как так?»

Его пальцы разжались, и сабля с глухим шлепком упала в грязь. Он попытался сделать шаг, пошатнулся и грузно опустился на колени. Изо рта вырвался пузырь розовой пены. Он ещё секунду сидел так, глядя пустым взглядом перед собой, а потом медленно завалился на бок. Жан стоял над ним, тяжело дыша от выброса адреналина, который теперь отступал, оставляя после себя пустоту и мелкую дрожь в коленях. В ушах всё ещё стоял гул от ударов сердца, будто барабанная дробь, не желающая затихать. Дождь смывал с его лица капли, смешанные с потом. Он наклонился, выдернул кинжал из тела, и тёплая кровь брызнула ему на руку. Он вытер клинок о мокрую штанину монгола, вложил в ножны, а потом поднял свою рапиру.

Серебристый свет окутал его прежде, чем он услышал объявление победы. Ощущение было таким же, как всегда: лёгкое головокружение и вспышка в глазах. И вот он уже сидит на каменной скамье под навесом. Он был сухим, чистым и в свежей одежде. Жан глубоко вдохнул и выдохнул. Отогнал остаточные образы завершившегося поединка и заставил себя смотреть на арену. Следующей парой были два воина с мощными, но разными секирами. Он смотрел и не видел, потому что его мысли уже возвращались к паровому цилиндру. К вопросу о клапанах. Нужно было уточнить у Проекции и понять всё до конца…

Потом на арену вышел римлянин, которого Жан не раз замечал в общем зале и видел записи его боёв. Боец дисциплинированный, упрямый и порой чересчур эмоциональный. Но эта эмоциональность не мешала ему, а словно наоборот, подпитывала удары, придавая им вес. Противником Маркуса оказался гладиатор-самнит с небольшим квадратным щитом и коротким мечом. Эти ровесники по эпохе были словно зеркальные отражения друг друга. Тот же мир, те же принципы боя… И начался поединок, от которого Жан забыл обо всём и даже о паровых машинах.

Это была высококвалифицированная работа профессионалов, а не просто бой. Два мастера, понимающие возможности друг друга и не делающие лишних движений. Фехтование превратилось в тонкую игру на выносливость и внимание. Щиты встречались с глухим стуком, а мечи отбивали сложные комбинации, словно вычерчивая невидимые схемы в воздухе. Каждый из них ждал, когда соперник дрогнет физически или ментально. Кто первым ошибется в защите или сделает шаг чуть шире, теряя устойчивость на раскисшем песке? Это была битва воли и расчёта, а не мускулов.

Жан придвинулся к краю скамьи, и его глаза сузились. Он увидел, как римлянин, после серии безрезультатных обменов, внезапно замедлился. Сделал два коротких, скользящих шага назад, как бы уступая пространство. Увлечённый самнит потянулся вперёд, и его щит на долю секунды отклонился, открывая часть шеи под краем шлема. И в этот момент клинок Маркуса метнулся вперёд. Укол был без размаха и очень точным. Словно игла, входящая в предназначенную ей точку. Самнит замер, выпустил щит и рухнул на мокрый песок.

Жан медленно выдохнул и поаплодировал. Римлянин выиграл потому, что лучше считал. Он ввёл противника в свой ритм, а потом этот ритм изменил. Это был красивый ход, но не в эстетическом смысле, а как красиво решённое уравнение. «Интересно, – подумал Жан. – Его способность к пространственному мышлению и расчёту траекторий… Она врождённая или натренированная? Можно ли её измерить?»

Когда последний бой завершился, свет снова забрал его с трибун. Он материализовался в своей камере, где на полу всё ещё валялись скомканные листы с чертежами. Жан подошёл к экрану с изображениями соперников.

– Римлянин, – сказал Жан, не дожидаясь вопросов. – Покажи его последний бой. Только в замедленном воспроизведении и с акцентом на работу ног.

Он сел на койку, поднял колено и приготовился делать заметки. На его лице было холодное, сосредоточенное любопытство. Другой тип машины – человеческая, а не паровая. И её тоже можно разобрать на части, чтобы понять принцип работы. Турнир хоть и был для Жана досадной помехой, но и в нём можно было найти что-то полезное для изучения....