Рия Райд – Пламя Десяти (страница 83)
– Где он?! – побледнев, в ужасе оглянулся Андрей. – Куда ты его дела?
– Там, где ни ты, ни Брей его не достанете.
Андрея трясло от бессильной ярости. Будь перед ним кто-нибудь другой, он бы уже давно силой выбил из него любое признание. Он бы применил любые способы, чтобы выскрести из его глотки нужные координаты. Но то была его мать. Люсия предвидела его приезд и спланировала все так, чтобы он не добрался до Даниила. Это он надеялся на примирение, но она уже давно поставила на нем крест. Его родная мать считала его врагом.
– Он мой брат, – болезненно скривился Андрей, чувствуя, как один взгляд Люсии оставляет на его сердце незаживающие рубцы. – Ты не можешь запретить нам видеться. Нет, – прошептал он, отказываясь верить в происходящее и проведя дрожащей рукой по лицу, – это слишком даже для тебя. Ты не можешь…
– Я могу все, что угодно, если это единственный способ сохранить ему жизнь, – отозвалась Люсия. Андрей видел, как напряглись ее плечи и заблестели глаза, когда она вжалась в ближайшую дверь, пытаясь сдержать подступающие слезы. – Прости, – прошептала она. – Но ты не оставил мне выбора. Я уже потеряла одного сына и не потеряю второго.
Андрей обессиленно отшатнулся и, запинаясь, побрел к двери. Ему не хватало воздуха. На лбу выступила испарина, а сердце стучало в горле так, будто он долгое время бежал в гору. Он не успел даже осознать, как оказался на улице. Схватившись за перила, он замер и, задыхаясь, попытался расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Вцепившись в грубую ткань, Андрей оторвал их одним движением и сделал первый глубокий вдох. Во время болезни он пережил столько приступов, но, похоже, впервые по-настоящему умирал. Ему казалось, что слова матери впились остриями ему в сердце, и теперь, глубоко внутри, он истекал кровью. Только на этот раз рядом не было ни врачей, ни Брея, ни тем более Люсии. Одной фразой у нее получилось уничтожить его так, как проклятой болезни не удалось за всю жизнь.
Андрей словно в тумане добрел до корабля и, когда тот поднялся в воздух и Салос скрылся в бездонном мраке, впервые за несколько лет сильно и по-настоящему разрыдался.
Глава 25. Да восторжествует свет истины
В камере Галактического Конгресса время тянулось так медленно, что в какой-то момент я начала сомневаться, что все еще жива. Тело будто существовало по инерции. Я не понимала, день сейчас, утро, ночь или вечер, не знала, сколько времени провела здесь, сидя на полу, забившись в угол или свернувшись на узкой койке и глядя в пустую серую стену, и понятия не имела, как долго все это продлится еще.
Время от времени появлялась еда. Она выдвигалась из автоматизированного отделения – всегда разная, но одинаково паршивая на вкус – и через какое-то время исчезала обратно вне зависимости от того, притрагивалась я к ней или нет. За все время она обновилась ровно шесть раз, из чего я сделала вывод, что с тех пор, как меня бросили сюда, прошло от двух до трех суток. Все тело ломило, а спину накатами жгло от боли – и это было главной из проблем.
Весь полет от Родоса из системы Нозерфилдов я провела в полусне и очнулась уже здесь – в камере, с перевязанной рукой на предплечье, по которому успела полоснуть Корнелия во время нашей борьбы. На этом какая-либо помощь от миротворцев Конгресса заканчивалась. Без анестетиков и обезболивающих мне хотелось выть от боли и бессилия, и единственное, что помогало, – это ходьба. Метания из угла в угол если не спасали от колющих вспышек в спине, то хотя бы помогали немного собрать мысли в кучу и понять, к чему готовиться дальше.
Все было плохо. Очень плохо.
Во-первых, как я ни пыталась, мне не удавалось связаться ни с Кристианом, ни с Андреем, ни с Питером, ни с Аликом, ни с кем-либо еще. Раньше я и не подозревала, что рений, из которого был сделан кулон Доры и который также носили Нозерфилды, мог блокировать любые нейронные сигналы, в том числе и мою телепатию. Судя по всему, об этом не знала только я. Миротворцы Конгресса, очевидно, как и Нозерфилды, предвидели это, потому что сейчас, каждый раз используя свою способность в полную силу, я словно натыкалась на невидимую стену. Мне понадобилось время, чтобы осознать, что камера, очевидно также облицованная рением, была тюрьмой не только для меня, но и для моего сознания. При особом упорстве сил хватало лишь на то, чтобы мельком, например, дотянуться до мыслей Кристиана или воспоминаний Андрея, но их было недостаточно, чтобы они оба меня услышали.
Во-вторых, я даже думать не могла о том, что меня ждет. Публичная порка в Конгрессе? Верховный суд? После того, что случилось с Мельнисом, не удивилась бы, если бы из камеры меня привели прямиком на Бастефорскую площадь. У меня похолодело внутри при мысли о том, что последний раз увижу Андрея, Алика, Питера и остальных там, через блестящие на холодном солнце границы силового поля. Нет, нет, нет! Я зарылась пальцами в волосы, пытаясь прогнать страшные картины из головы. Мне не могут вынести смертный приговор, даже не допросив. Казнить без суда. Нет, это невозможно!
Я замерла на несколько секунд, пытаясь восстановить дыхание и дождаться, пока взлетевший пульс вновь придет в норму.
В-третьих, что никак мне не давало покоя, – связь Вениамина Нозерфилда с «Новым светом». Я всегда была уверена, что он не имел никакого отношения к обществу Константина. Что он скрывал свою связь с Анной – любой здравомыслящий человек сделал бы именно так. А потом фраза, брошенная Корнелией перед тем, как сдать меня Конгрессу, расставила все на свои места.
Игрушку. Сломают его любимую игрушку. Я была его игрушкой, а раз так, в то время как я пыталась разыскать Вениамина Нозерфилда по всей галактике, он уже давно не просто наблюдал за мной, а держал руку на пульсе.
Лихорадочно соображая, я металась из одного угла камеры в другой. С каждым шагом сердце билось быстрее.
Мне хотелось выть от отчаяния. Хотелось разрыдаться от бессилия за собственную глупость. Ну разумеется,
Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!
Мне оставалось лишь надеяться, что перед тем, как миротворцы Конгресса затащили меня на корабль, Питер все понял так же, как и я. Он никогда не отличался тугоумием, а значит, должен был уловить главное – Вениамин Нозерфилд и все, кто ему верны, не просто мутят воду. Стравливая повстанцев и Диспенсеров, провоцируя бессмысленные кровавые столкновения и народные бунты внутри юрисдикций, они пытаются создать хаос, отвлечь внимание от чего-то куда более важного. Происходит что-то страшное, чего мы не знаем. И если Андрей и Кристиан не выйдут на прямые переговоры, не начнут работать сообща и не заявят обо всем, что им известно, на ближайшем заседании Конгресса – все может обернуться катастрофой.
Я быстро вытерла тонкую струйку крови, что стекла по подбородку с искусанных губ. Только бы Питер сделал все правильно. Предупредил Андрея и Кристиана, чтобы они подготовились к следующему заседанию Конгресса, нарыли на Вениамина Нозерфилда и «Новый свет» все, что только смогут. Я потерла ноющие виски. Лукас и Корнелия не случайно шли против дядюшки. Корнелия говорила о Вениамине с таким отвращением, с такой искрящейся, неприкрытой ненавистью… Она и Лукас что-то знали и пытались этому помешать. Они сдали меня Конгрессу не только потому, что боялись Верховного суда, но и потому, что пытались не допустить, чтобы Вениамин Нозерфилд получил желаемое. Я надеялась, Питер понял и это. Что он вытянул из них хоть что-то, что могло бы помочь.
Двери камеры бесшумно разъехались, и на пороге показались два стражника-операционки.
– Мисс Эйлер? Прошу, пройдемте с нами.
Они не надели на меня наручники, как я ожидала, даже не перехватили мои руки, а позволили свободно пройти вперед. Один из них шел спереди, а второй оставался позади – видимо, на случай, если я все же рискну предпринять попытку к бегству. Как будто это имело смысл – мне было сложно представить что-то глупее.
Длинные, ярко освещенные коридоры с камерами тянулись один за другим. Мы преодолели пять пролетов, перед тем как оказались в лифте и начали стремительно подниматься вверх. От скорости и резко взлетевшего давления у меня закружилась голова.