Рия Радовская – Воля владыки. У твоих ног (страница 9)

— Уже знала. Вы говорили, что не разрешите проверить, да я и сама сразу поняла — даже если есть путь, не отпустите, нельзя отпустить. Не дура ведь. Кто отпустил бы? А здесь… Я просто представила, что со мной станет. Чем все кончится. Чем будет занята моя жизнь. В кого я превращусь. Потеряю себя. Это страшно. Очень.

Она говорила все быстрее, рваными, неловкими фразами, даже, кажется, дрожала, и вдруг — мотнула головой, треснула кулаками по столу и замолчала. Опустила голову. Сказала:

— Ненавижу быть слабой. В бездну истерики, я в порядке. Пока еще в полном порядке.

— И в кого же ты превратишься? — Асир подался вперед, почуяв за всей этой сумятицей мыслей и слов настоящую правду — именно она отдавала болью и той самой паникой, которая так удивила в казармах.

— В анху, — зло бросила Лин. — В скулящую течную анху. В ничтожество!

Глава 6

Всю дорогу до дворца Лин молчала. Она и жалела о приступе откровенности, и радовалась, что высказала все прямо: так было легче, чем держать в себе. Чувствовала изучающий взгляд, от которого хотелось сжаться, и прикрывала глаза, отгораживаясь и от этого взгляда, тяжелого и жаркого, и от собственных взбунтовавшихся эмоций. Впереди ждет работа, нужно быть в форме.

Что такое трущобные анхи, Лин знала прекрасно. Лучше, чем хотелось бы. Могла бы и сама такой стать, если бы не социальные программы, в годы ее детства еще работавшие как надо, а не как расщедрится жадная сволочь, пробившаяся в кресло городского головы. Ни достойной работы, ни постоянного кродаха, ни регулярных подавителей — и готово существо, которое человеком назвать можно лишь с большой натяжкой. Не ничтожество вроде светских «львиц», охотниц на статусных кродахов. Страшнее. Рабыня инстинктов, в мозгах у которой остались лишь три базовые потребности, необходимые для выживания: забиться в нору, пожрать и подставиться, когда придет течка.

Но к тому, что увидела, Лин все же готова не была.

Владыка привел ее в нижнюю часть дворца, пришлось долго спускаться по винтовой лестнице в глубокое подземелье. Тут пахло сыростью и не страхом даже, а диким, животным ужасом. У подножья лестницы поджидал Ладуш.

— Как обычно, — сказал он, хотя владыка Асир ни о чем не спрашивал. — Тебе виднее, повелитель, но я бы сказал, там есть, на что посмотреть. Конечно, придется постараться, чтобы привести их в приличный вид, но…

— Течные есть?

— Одна. И еще одна на грани.

Владыка обернулся к Лин, взглянул внимательно, будто прикидывал, можно ли запускать ее в подобное место, не грохнется ли сразу в обморок, не начнет ли кидаться на стены.

— Веди.

Дверь, открытая Ладушем, была тяжелой, щедро окованной металлом, и запиралась намертво. Перед ней стояли навытяжку четверо клиб. А вот за дверью стражи не было. Яркий свет факелов резанул по глазам так, что Лин инстинктивно зажмурилась на несколько мгновений. В ноздри ударил запах, а в уши — звуки, которых она предпочла бы не слышать никогда в жизни: вой, плач, крики, тихие болезненные стоны, надрывный скулеж. Ужас, боль, ярость, отчаяние — ничего больше.

Анх было много. Скрученные по рукам и ногам, они лежали и сидели на земляном полу, слегка засыпанном соломой. А огромный зал оказался пыточной. Лин никогда не видела таких странных приспособлений и даже знать не хотела, как они работают. Дыба тоже была, но пустая, и Лин почувствовала облегчение. Хотя сразу наткнулась взглядом на тощую, почти голую анху, прикованную к чему-то, похожему на верстак. Кожаные ремни надежно удерживали шею, запястья, лодыжки, рот был заткнут, но та все равно билась, хрипела, судорожно выгибалась, закатывая глаза. Бедра глянцево блестели, верстак был залит смазкой. Похоже, течная мучилась уже несколько часов.

Лин медленно выдохнула. Спокойно. Спокойно-спокойно-спокойно. Не пускать в себя чужие эмоции, не добавлять в этот адский котел своих, абстрагироваться. Работа. Она должна убедиться, что здесь нет лиц, знакомых по розыскным листам. Или есть. Хотя, судя по тому, что уже узнала, вряд ли анхи из ее мира выжили бы здесь. Даже трущобные, не говоря уж о городских.

Она шла от тела к телу, все лучше понимая, что этих — может и не узнать. Одно дело, когда лощеный хлыщ или знающий себе цену профессор превращаются в оборванцев, и совсем другое, когда благополучная анха оказывается без единого средства себе помочь. Сумасшествие в таком случае — самый приятный исход. Хотя бы не будешь понимать, кто ты и что с тобой.

Услышала за спиной:

— Повяжи с кем-нибудь из стражи, быстро.

Пока вошедшие по приказу Ладуша клибы освобождали и уносили течную анху, Лин осматривала остальных, а между тем запах повелителя усиливался с каждой секундой, тяжелел, становился ярче и гуще. Владыка реагировал, как и любой кродах на анх в таком количестве. А те реагировали на него. Лин отмечала взгляды, которые приобретали осмысленность, жадные, зовущие. Запах тоже менялся, в нем появилась острая жажда и надежда. Связанные анхи не могли подобраться к владыке ближе, но они пытались — подползти, дотянуться губами до края белоснежной ткани. Они сходили с ума прямо здесь, сейчас. Безобразная похоть висела в воздухе плотной мутной взвесью. Саму Лин все чаще обжигали взгляды, полные ревнивой ненависти.

На нее шипели и скалились, одна полуголая девица с отвисшей грудью и полубезумным взглядом плюнула прицельно, не достала, грязно выругалась и попыталась пнуть связанными ногами. Лин дышала неглубоко, через рот, жалея, что не может заткнуть нос, а лучше — надеть маску. Держала эмоции под контролем, уже зная, что после, когда кончится этот кошмар, придется себя отпустить и пережить позорную, отвратительную истерику. Могла только надеяться, что дотерпит до места, где никто не увидит и не услышит. Ей ведь обещали комнату?

Владыка перешагивал через тела, иногда склонялся, заглядывая в лица. Не прикасался, сдерживаясь. Лин не знала, что именно тот чувствует при взгляде на таких анх, но ни отвращения, ни брезгливости не замечала, лицо было спокойным, и только подрагивающие ноздри выдавали эмоции.

Дойдя до конца зала, Лин остановилась лицом к стене, закрыла глаза. Никого. К счастью или нет, она не увидела здесь ни одного знакомого лица. Теперь можно уйти. Поддаться первому базовому инстинкту — заползти в нору, где никто тебя не достанет. Только сначала взять себя в руки еще раз, последний на сегодня. Нужно доложить о результатах.

— Что, чистенькая, затошнило? — хриплый презрительный голос хлестнул, словно плетью поперек спины. Лин обернулась.

Эта анха смотрела на нее без ревности, но вот злости в ней было — хоть отбавляй. Бледные искусанные губы кривились в ухмылке, в прищуренных пронзительно-зеленых глазах стыла ярость. На щеке алели глубокие борозды, будто кто-то совсем недавно расцарапал. Волосы, наверняка светлые, сейчас выглядели темно-серыми, свалявшимися и безжизненными. Разорванная по вороту широкая рубаха болталась клочьями, обнажая острые ключицы и светлую, в кровоподтеках и грязных разводах кожу.

— Заткнись! — пронзительно пискнула возившаяся рядом с ней совсем молоденькая девчонка, хорошо если успевшая пережить пару течек. Непропорционально большой на маленьком лице рот нервно кривился, тряслись губы. Она зашептала, задыхаясь, боясь привлечь лишнее внимание: — Заткнись, Дикая! Засунь свой поганый язык в жопу! Из-за тебя нас всех тут… Ненавижу!

— Что ты знаешь о ненависти, — Дикая сплюнула. — И, если ты не заметила, мы все уже — «тут». Приплыли и причалили. Или думаешь, если молчать и лизать задницы, то тебя здесь отмоют, откормят и станут на руках носить? Да лучше пусть в расход сразу, с Рыжим хоть договориться можно было.

Что-то она знала или думала о дворце такое, что Рыжий казался меньшим злом? Или настолько ценила свободу и право распоряжаться собой? Лин смотрела молча. В другое время и в другом месте не отказалась бы пообщаться — эта, по крайней мере, отличалась от прочих в лучшую сторону. На человека была похожа, хоть и несло от нее скорой течкой.

— Га-а-адина, какая же ты га-а-адина, — прогнусавила девчонка, срываясь в слезы. — Сдохни, если так прижгло, но других за собой не тащи. Я жить хочу!

Их услышали. Нестройный шум прошел по залу волной, заколыхался под сводом, громче и громче. Но голос Ладуша отчего-то прозвучал отчетливо, перекрывая и нестройные вопли, и вой:

— Тихо всем. — Он подошел ближе, встал рядом с Лин. Сказал Дикой с неодобрением: — Снова чудишь? Не навоевалась? Опять со всей стаей сцепиться хочешь? И много ли в этом пользы и гордости?

Все интереснее и интереснее, отметила Лин: советник владыки рассуждает о гордости в разговоре с анхой. И тут же загнала любопытство вглубь, иначе оно пробило бы слишком тонкое, хрупкое спокойствие. Но уже то, что посреди этого ада кто-то вдруг пробудил не жалость, не отвращение, а любопытство и интерес, казалось чудом. Как будто во всем ужасе и беспросветности слишком длинного дня мелькнула надежда.

— Мне плевать, — Дикая обожгла взглядом, презрительно дернулись губы. — Чего пялишься? Весело? Страшно? Вали отсюда. Жри персики и ноги раздвигай, пока не вышвырнут… Не на что здесь таращиться!

«Не на что», — молча согласилась Лин, на мгновение прикрывая глаза. На самом деле показалось вдруг, что в зеркало посмотрела, кривое, искаженное, но сохраняющее суть. Окажись на месте Дикой сама Лин, связанная и на грани течки, тоже наверняка психовала бы, огрызалась и думала, что лучше уж в расход.