Рия Миллер – Симфония безумия: Реквием по лжецам (страница 15)
Стоило глазам сомкнуться, как первый кошмар уже втянул ее в свою бездну.
Темный зал. Гулкая пустота, пропитанная запахом старинного дерева и воска, смешанным с едва уловимым ароматом лаванды и металла, как будто кто-то недавно мыл здесь полы с кровью. Валери сидела за роялем, облаченная в то самое бархатное платье – черное, как сама ночь, струящееся и зловещее, сшитое из самой тьмы. Глубокий бархат, мягкий и тяжелый, поглощал свет, а кружевные вставки, подобные паутине, обнажали ее бледную кожу сквозь призрачную дымку. Корсет, туго стягивающий талию, был расшит серебряными нитями – холодными, как лунный свет на лезвии ножа. Он сдавливал не только тело, но и душу Валери. Широкие ниспадающие рукава напоминали крылья летучей мыши, готовые унести Валери в ночь, а глубокий вырез змеился по груди, оставляя ощущение уязвимости. Но главное – спина. Открытая, почти до самого низа, она была обрамлена ажурными шнуровками, стягивающими ткань, как стежки на незажившей ране.
Это было то самое платье ее матери, в котором та в последний раз выходила на сцену. Ткань липла к коже, словно второе тело, чужое и навязчивое, а при каждом движении подол шуршал, как шепот покойника, и темно-красная подкладка мелькала в складках, словно капли крови на черной воде.
Вокруг – непроглядный мрак, лишь золотой канделябр, холодный и искусственный, отбрасывал мерцающий свет на клавиши. Его огни дрожали, отражаясь в полированном черном лаке, будто души, запертые в металле. На пюпитре лежала партитура – ноты, которые с каждым ее аккордом оживали, расплывались кровавыми чернилами, стекали по бумаге и капали на пальцы. Липкие, теплые.
Валери Вайс играла, а рояль стонал под ее руками, и с каждым звуком кровь текла гуще, заливая клавиши, запястья, кружева рукавов…
А в глубине зала, за пределами света, кто-то наблюдал все это время за девушкой. И ждал.
Шнуровки на спине платья вдруг натянулись туже, будто невидимые пальцы дернули за них. Валери почувствовала, как холодное дыхание коснулось обнаженной кожи между лопаток и вдруг прекратила играть, замерев.
– Играй, – раздалось у нее за спиной.
Пальцы Валери дрогнули, застыв над клавишами, когда этот голос – бархатный, властный, холодный, как сталь в лунном свете – прорезал тишину. Комок подкатил к горлу, горький от осознания: она узнала его. В тот же миг холодное дуло пистолета впилось в затылок, а свободная рука парня обвила ее талию, прижимая так, что шнуровки впились в кожу.
– Убьешь меня раньше…, – голос Валери дрогнул, когда ей начало казаться, что его губы коснулись ее шеи, – …чем я расшифрую правду?
Тень скользнула по лицу Валери, когда за спиной раздался мягкий, почти ласковый смешок. Адриан медленно выступил из тьмы, сделав еще один шаг к Валери, и слабый свет канделябра поймал изгиб его губ – тот самый, знакомый до боли полумесяц усмешки. Его пистолет скользнул вниз по позвоночнику, оставляя ледяной след, а пальцы другой руки сжали запястье девушки, заставляя взять аккорд. Кровь с ее пальцев смешалась с черным лаком клавиш.
– Разве ты не знаешь, моя дорогая, – его голос струился, как яд, а губы обжигали кожу ее плеча теперь по-настоящему, – что иногда правда куда страшнее смерти? Но разве не этого ты хочешь – чтобы я заставил тебя ее принять?
Где-то в глубине зала раздался чистый, как колокольчик, смех. Из тьмы вышла Эмма – белоснежные локоны, платье цвета первого снега. Она грациозно села на край рояля, свесив ножки в жемчужных туфельках, и провела пальцем по окровавленным клавишам.
– Какая же ты жалкая, – голосок Эммы прозвенел, как разбитый хрусталь, пока ее розовый язычок слизывал кровь с кончика пальца. – Он ведь мог выбрать меня. Но ему нравится, как ты дрожишь… Как ломаешься. Разве это не прекрасно – быть чьим-то самым болезненным аккордом?
В этот момент шнуровки на спине Валери натянулись еще туже, впиваясь в кожу музыкальными знаками, словно кто-то записывал ноты прямо на ее плоти. Адриан засмеялся – низко, глубоко, – и его зубы впились в место, где шея переходила в плечо, оставляя метку, которая могла быть и укусом, и поцелуем.
– Сыграй это, – прошептал он, переводя пистолет к ее виску. – Сыграй, и я покажу тебе, на что действительно способна твоя правда.
В сознании Валери всплыл хриплый голос Аманды, ее губы беззвучно сложились в слова «
Все образы рассыпались, как осколки разбитого зеркала. Валери вжала ладони в уши, зажмурилась, бешено мотая головой.
– Нет! – ее крик разорвал тишину, когда она вскочила, опрокидывая стул. – Я не буду это играть! Никогда больше не вернусь к пению!
Дрожащими от ярости пальцами она схватила партитуру и принялась рвать ее, с наслаждением наблюдая, как бумажные клочья падали к ее ногам. Адриан рассмеялся низким, мерзопакостным смехом хищника, наблюдающего, как его жертва сама шла в ловушку. Этот смех, заполнявший весь зал, давил на Валери, проникал под кожу, ломая последние остатки сопротивления.
– Какая же ты слабая, Валери, – произнес он почти с сожалением, медленно взводя курок. Металлический щелчок прозвучал оглушительно в тишине. – Я разочарован в тебе.
Щелчок.
Не грохот выстрела, а издевательски тихий щелчок холостого патрона. Валери резко распахнула глаза, судорожно глотая воздух, вырываясь из ледяных объятий кошмара. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь со слезами, а сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Взгляд Валери автоматически скользнул к часам над телевизором. Стеклянная поверхность тускло поблескивала в темноте, стрелки почти слились воедино – без пятнадцати три. Пролежав так минуту, она тяжело поднялась с дивана и, волоча ноги, побрела на кухню.
Темный коридор поглотил ее, пока дрожащая рука не нащупала выключатель. Резкий свет неоновой подсветки резанул по глазам. На автомате она достала кувшин, и ледяное стекло покрылось испариной от контакта с теплыми пальцами. Вода хлынула в стакан слишком громко, звуча оглушительно в ночной тишине.
Валери залпом осушила стакан, прищурившись от холодной волны, прокатившейся по пищеводу. Когда она поставила стеклянный стакан на стол, на дне осталась трещина, тонкая, почти невидимая, но от этого не менее реальная. Как и все трещины в ее жизни. Последняя капля воды исчезла, оставив после себя лишь влажный след, который медленно испарялся в ночной тишине.
Девушка прикрыла глаза, ощущая, как ледяное спокойствие разливается по телу, заполняя каждую трещинку в ее израненной душе. Где-то в груди сердце, наконец, сбавило бешеный ритм, возвращаясь к привычному, размеренному стуку – монотонному, как метроном, отсчитывающий секунды до следующего кошмара.
ГЛАВА 9
ТЕНЬ В БИБЛИОТЕКЕ
Тьма отпустила Адриана в тот же миг, когда теплый шершавый язык щенка скользнул по его щеке. Казалось, пес знал – именно он был тем самым защитником, что прогнал прочь зловещий мрак, нависший над хозяином. Парень приоткрыл один глаз, и в полутьме комнаты мелькнул влажный блеск собачьего носа. Он сонно провел рукой по мягкой шерсти, а пес, будто чувствуя его слабую улыбку, с новой силой принялся вылизывать ему подбородок. Адриан что-то неразборчиво прошептал себе под нос, а затем резко встал, оторвавшись от подушки.
В сознании всплывали обрывки событий – острые, как осколки стекла, вонзившиеся под кожу и не дающие забыть: поминки, убийство Аманды, поцелуй с Эммой, авария, щенок, операция, алкоголь, бессилие. Все сплелось в один клубок боли, который душил изнутри.
Адриан провел дрожащими пальцами по волосам, затем опустил руки и уставился на ладони. Кровь. Засохшая, темная, въевшаяся в трещины на костяшках. Вчера, пока ветеринар оперировал щенка, он стоял под ледяным дождем и бил кулаками в кирпичную стену, снова и снова, словно пытался раздавить собственное отражение. Наказание за глупость. За слабость. За то, что не смог уберечь никого.
Потом была выкурена пачка сигарет и добита бутылка виски. Горло горело, голова гудела, но пустота внутри только росла. В каком-то полубреду он набрал номер Кристиана – единственного, кто еще терпел его падения. Друг сразу понял по голосу и примчался, отобрал бутылку, забрал собаку и втолкнул его в машину, будто спасая от самого себя.
– Возьми себя в руки, не будь тряпкой, – резко сказал Кристиан, сжимая его плечо так крепко, что аж заныли мышцы.
Но Адриан уже не чувствовал боли. Ему казалось, что мир рассыпался на осколки, и теперь даже если собрать все куски – они уже никогда не сложатся в целое. Так, по крайней мере, казалось Адриану вчера. Сегодня же он проклинал каждый свой вздох, каждую слабость, позволившую эмоциям затоптать разум в грязь.
Если бы он не повелся на ложь Эммы, то не было бы аварии. Не услышал бы в галлюцинациях хриплый шепот учителя. Не лежал бы сейчас пес с перебинтованной лапой, виновато прижимаясь к его колено.