Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 21)
Валери пыталась отогнать видение, но оно ворвалось в сознание с новой силой, показывая ту же комнату, те же призрачные очертания мебели. Она зажмурилась, инстинктивно ухватившись за край рояля. Когда глаза вновь открылись, взгляд упал на толстую папку, лежавшую на крышке инструмента, и рядом – на пожелтевший лист с нотами.
Любопытство оказалось сильнее страха. Она схватила папку и, открыв ее, начала листать. С каждой перевернутой страницей, с каждой фотографией нарастал ужас, который душил ее изнутри, царапая душу ледяными когтями. Правда о прошлом семей Лейманов, Ридов и Вайс оказалась куда ядовитее, чем она могла представить.
Предательства. Убийства. Коррупция. Теневые сделки. Легальный и нелегальный бизнес, опутавший весь город. Измены. Подставы. Все это в одно мгновение перевернуло образ когда-то любимой и казавшейся чистой семьи.
Положив папку на крышку рояля, Валери схватила пожелтевший лист с нотами. Взгляд скользнул по тактам – на первый взгляд, обычная партитура. Но стоило приглядеться, и некоторые быстрые ноты, паузы и отрывистые ноты казались подозрительно выверенными, будто шифром. Это была не музыка, а послание, закодированное в звуках.
Пока она вглядывалась в знаки, пытаясь разгадать их тайну, в самой глубине ее сознания тихо прозвучал первый аккорд. Еще один. И вот уже мощные басовые громкие аккорды обрушились на разум настоящей звуковой лавиной. Боль в висках стала невыносимой, и Валери, зажав уши ладонями, в ужасе рухнула на колени. Внутри нее гремела чужая симфония разрушения – мелодия, сотканная из выстрелов, взрывов и криков.
Она пыталась закричать, но могла лишь беззвучно рыдать, чувствуя, как слезы льются по ее лицу. Сознание выскользнуло из настоящего и перенеслось в залитый огнем аэропорт. На миг ее душа вселилась в ребенка, смотрящего, как с грохотом рушится бетонный потолок, навстречу которому тянутся его маленькие руки.
Тем временем Селена, заметившая состояние дочери, стремительно спустилась по лестнице и бросилась к ней, впиваясь пальцами в ее плечи. Валери всем телом содрогалась от каждого грохочущего аккорда в голове.
– Смотри на меня и дыши, – приказала она ледяным тоном. – Открой глаза, Лери! – повторила громче, почти рыча.
Валери с трудом разлепила веки, ощущая, как слезы смешиваются с пылью на ее щеках. Выровнять дыхание казалось невозможным. Она механически повторяла за матерью вдохи и выдохи.
– Дыши, – давила Селена, не ослабляя хватку. Ее пальцы были твердыми и холодными. – Вот так. Молодец. Глубокий вдох. Медленный выдох.
Девушка уставилась в глаза матери, но взгляд Селены был пустым и сфокусированным где-то за ней.
– Не знаю, что ты там увидела, но запомни раз и навсегда: с этого дня тебе предстоит жить в музыке. – Селена выпрямилась, ее движения были отточенными и резкими, и отчеканила: – Если научишься петь или играть, когда тебя разрывает изнутри, станешь бессмертной.
От этих слов внутри Валери все оборвалось. Услышать такое от родной матери было все равно, что принять пулю прямо в сердце – выпущенную ее же рукой.
Возникшую ледяную тишину между матерью и дочерью разрезал звук оповещения на телефоне Селены. Та, не меняя выражения лица, достала его из кармана пальто, коротко ответила на сообщение и вернула испепеляющий взгляд на Валери.
– Запомни: что бы сегодня ни случилось, не вздумай сжигать партитуру Леймана. Она в твоей сумке, – ее голос звучал как сталь по стеклу. Сделав несколько шагов к выходу, Селена вдруг замерла в дверном проеме, обернувшись через плечо. – А, и еще… Если станет скучно, включи телевизор ровно в четыре. Я сегодня устраиваю небольшое шоу. Надеюсь, ты оценишь.
Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, после чего она скрылась за дверью, оставив Валери в звенящей тишине, нарушаемой лишь эхом проклятых аккордов в голове.
Когда за дверью наконец стихли шаги, Валери не выдержала.
Она резко дернула с дивана белую простынь, взметнув облако пыли, и с силой швырнула ее на пол. Затем схватила первую попавшуюся подушку – выцветшую, пропахшую затхлостью – и изо всех сил запустила в глухую дверь, за которой скрылась мать. Следом полетела вторая подушка, потом третья. Она не могла остановиться, ведь нужно было выплеснуть эту душащую ярость, это чувство полного бессилия. Валери разрывало от гнева, а в голове стоял оглушительный хаос, где обрывки мыслей сталкивались с обжигающими воспоминаниями.
И сквозь этот вихрь, словно укол, пронзительная мысль:
Последняя подушка бесшумно сползла на паркет. Внезапно в звенящей тишине стало слышно ее собственное дыхание: неровное, срывающееся. Ярость, еще секунду назад пылавшая в жилах, начала оседать тяжелым свинцом в животе. А на смену ей поднималось что-то новое: холодное, острое, цепкое.
Решимость.
Ее пальцы инстинктивно сжали край дивана. Фраза матери отозвалась в памяти четким, ледяным эхом: «
Значит, в этих нотах есть что-то важное. Что-то, чего мать боится потерять. Что-то, ради чего она вернулась.
Взгляд Валери медленно скользнул по пыльным стенам, по теням, прячущимся в углах. Особняк молчал, храня тайны. Семь лет молчал.
Мысли, еще недавно хаотичные, теперь выстраивались в четкий, неумолимый план. Детективный ход.
Чердак. Там были старые сундуки. Детские вещи. Ее вещи.
Первым пунктом своего расследования Валери наметила собственную спальню. Поднявшись на второй этаж, она оказалась в длинном коридоре, где с потолка свисали ленты поблекших обоев, а в потрескавшейся штукатурке зияли темные щели. Воздух был неподвижным и спертым, пахнущим пылью и забвением.
И вдруг, прямо в этой давящей тишине, воспоминания нахлынули на нее: коридор наполнился теплым светом, а вместо скрипа под ногами зазвенел беззаботный смех. Она и сестра, задыхаясь от смеха, пробежали мимо, играя в догонялки и уворачиваясь от отца. Картина растаяла так же внезапно, как и появилась, когда под ногой громко скрипнула половица.
Валери толкнула дверь в свою комнату. В последний раз она была здесь семь лет назад, за несколько дней до аварии. Именно тогда она доверила Марии свой секрет, прошептав на ушко:
Горькая улыбка тронула губы Валери. Она подошла к комоду, где в пыльной рамке застыло время: семейная фотография на фоне новогодней елки из зала и детский рисунок девятилетней себя. На нем были изображены ноты и неуклюжий портрет матери, а внизу разноцветными фломастерами выведано: «
Отведя взгляд от этих призраков прошлого, она повернулась к кровати с пожелтевшим балдахином и, подойдя, принялась рыться в своей сумке. Нащупав жесткую папку, она извлекла партитуру Джека Леймана.
С этим трофеем Валери покинула свою детскую спальню и направилась в комнату родителей. Длинный коридор встречал ее навязчивым скрипом половиц, будто предупреждая, что некоторые двери лучше не открывать.
Комната, в которую она вошла, была монументом забвения. Время сделало здесь свое дело: укрыло все густым слоем пыли, расписало стены паутиной трещин, разбило окно, сквозь которое теперь врывался ветер, играя клочьями порванных штор.
Со стола и шкафа девушка сдернула белые простыни, подняв облака пыли. Методично, ящик за ящиком, она проверяла содержимое. Пусто. Ни намека на ответ, ни клочка правды.
Оставался лишь чердак – последнее прибежище секретов, которые не смогли спрятать внизу. Когда Валери поднялась туда, ее встретила не просто комната, погруженная в царство пыли и паутины, а скорее склад, где коробки и потертые чемоданы громоздились башнями.
Скинув с некоторых простыни, девушка принялась открывать каждый ящик и рыться в вещах. Сначала ей попадалась старая одежда, семейные фотографии, всевозможные декоративные безделушки, которые когда-то любила ее старшая сестра Мария, а еще куклы и мягкие игрушки. В какой-то момент Валери не выдержала и от бессилия пнула ближайшую коробку. Та с грохотом полетела вниз, увлекая за собой еще три. Одна из них ударилась о пол и раскрылась, рассыпав веер бумаг.
Заметив на одной из них медицинские заключения, Валери убрала выбившуюся прядь черных волос за ухо и, присев на корточки, подобралась поближе к окну. Подобрав с деревянного пола несколько листков, она принялась читать, пробегая взглядом строчку за строчкой, страницу за страницей.