Рита Навьер – Подонок. Я тебе объявляю войну! (страница 47)

— Нет, Гордеева, как-нибудь в другой раз…

— Ну что ты как маленький? Идем! И не спорь! Я тебя все равно сейчас никуда не отпущу. Выбирай: или ко мне, или я вызываю скорую.

Вот же пристала!

Хотя… вообще-то мне интересно посмотреть, как она живет. И побыть немного вместе тоже, конечно, хочу, чего уж. Только пусть не квохчет надо мной как наседка, а то и без того стремно.

Она тянет меня за руку к двери, потом вообще обхватывает за талию.

— Блин, Гордеева, ты чего? — отвожу от себя ее руку. — Не трогай меня. Нашла инвалида. Я сам.

Фантастика, но я еще как-то умудряюсь подняться на своих двоих на второй этаж. С небольшими остановками и передышками правда, но сначала думал, что вообще эту лестницу не осилю.

Она идет впереди меня и постоянно оглядывается. Проверяет, видать, ползу ли я еще сзади или уже всё, сдулся. И при этом что-то говорит-говорит. То причитает, то всякими вопросами забрасывает. Я не отвечаю. Даже не слушаю толком. Просто молча поднимаюсь, крепко сцепив челюсти, чтобы ненароком какое-нибудь кряхтение или стон не издать.

Пока она гремит ключами и воюет с замком, пытаясь открыть дверь, я опять приваливаюсь к стенке. Перевожу дух, ну и закрываю глаза. Просто свет в подъезде противный, тусклый и дрожащий.

— Что, совсем плохо? Тяжело? Может, все-таки вызову скорую? — тормошит меня Гордеева.

— Да нормально всё. Просто устал, спать хочу.

— Можешь у меня остаться на ночь, я одна дома… — выпаливает она и тут же осекается, стремительно и густо краснея. А это очень редкое явление.

Я сразу оживаю.

— В смысле, я имела в виду, что есть место… Я могу постелить тебе у себя в комнате, а сама на мамину кровать лягу, так что… — поспешно объясняет она, а потом и вовсе замолкает, не договорив. И глаза отводит. А я, наоборот, на нее сейчас пристально смотрю, оторваться не могу.

И меня вдруг торкает, аж сердце начинает трепыхаться. Не оттого, что она там что-то стелить собралась, конечно, а оттого, что стоит совсем близко, обволакивая меня своим запахом. Оттого что мы будем всю ночь только вдвоем. И, главное, оттого что она смутилась.

Нет, главное, это то, что смутилась она из-за меня. Ведь Гордеева не из тех, кто чуть что — и в краску. Мне вообще сейчас кажется, что между нами что-то происходит… объяснить не могу, но чувствую, почти осязаю.

— Как-то двусмысленно прозвучало… — бормочет она.

— Угу, — улыбаюсь я разбитым ртом, прибалдевший. И как-то сразу становится пофиг и на ее дружка, и на саднящий бок, и на свой позор, и на Сонькину истерику, и вообще на всё разом. — Я так и подумать могу, что ты ко мне подкатываешь.

— Не надейся, Смолин, — смеется она и распахивает передо мной дверь: — Велкам!

51. Женя

— Проходи, разувайся, раздевайся, — приглашаю Смолина. — Сейчас тебе тапочки найду.

Вижу, как он корячится, пытаясь снять куртку, вижу, что ему это дается с трудом, что больно ему.

— Давай помогу? — предлагаю совершенно искренне. Ну просто смотреть невозможно, как он мучается.

Но Смолин, вскинув брови, запальчиво отвечает:

— Еще чего!

Он крепче сжимает челюсти и рывком скидывает куртку. А потом сразу приваливается к стене, словно ему надо отдышаться и в себя прийти. Бледный такой, на лбу крохотные бисеринки пота. Но зато сам…

Пару раз шумно выдохнув, он начинает осматриваться.

У нас с мамой, конечно, далеко не хоромы. И ремонт давным-давно не делался. Но как уж есть. Хорошо хоть я на днях, перед маминым возвращением из больницы, устроила генеральную уборку.

— Кстати, ты откуда так поздно? — интересуется Смолин.

— От мамы.

— Так ночь уже почти!

— Да, припозднилась, — соглашаюсь я. — Меня Арсений после уроков сильно задержал… готовились к олимпиаде.

Смолин кривится и едва слышным шепотом отпускает в адрес математика ругательство.

— В общем, освободилась поздно. Потом пока домой добралась… А мне обязательно надо было к маме. И так вчера не ездила. А реабилитационный центр очень далеко. Туда я еще нормально уехала, а обратно… в общем, долго не было автобуса.

— Опасно девушке так поздно одной ходить, — сообщает он назидательно.

— Может быть, и опасно, но из нас двоих битый ты.

— Все-таки, Гордеева, ты — чума и язва здешних мест, — вздохнув, выдает он цитату из басни Крылова. — Я вообще-то от чистого сердца хотел предложить подбросить тебя в следующий раз…

— Ну раз от чистого сердца, то можешь завтра утром подбросить, — наглею я. — Мне как раз опять туда надо.

— Не вопрос, — улыбается он.

— Идем в ванную, — зову я Смолина. — Тебе нужно кровь хотя бы смыть. Ну и почиститься не мешало бы.

Джинсы его и правда все в грязи, как и куртка.

— Капец, — оглядев себя, присвистывает он.

— Может, в стиральную машину вещи закинуть? — предлагаю ему.

— А у вас есть сушилка?

— Нет, но у нас есть горячие батареи.

На это он лишь усмехается.

— Ну что, стираем? — жду его ответ.

— А в чем ходить прикажешь?

— Минуту!

Я иду в свою комнату, которая когда-то была нашей общей с Игорем. В шифоньере на верхних полках еще остались его вещи. Всё чистое, отглаженное, любовно сложенное мамой в аккуратные стопки. Приставив стул, достаю футболку. А джинсы беру его же, Смолина, те самые, что он дал мне после той ужасной вечеринки у Меркуловой. Есть еще его толстовка, но я в ней, если честно, хожу иногда, неудобно давать не постиранную.

Выношу ему одежду. Он так и стоит в коридоре, подпирая стенку. Следит за мной внимательным взглядом.

— Вот, можешь переодеться.

Он хмурится и вещи в руки не берет.

— Чей шмот? — спрашивает как-то вдруг недружелюбно.

— Джинсы, вообще-то, твои, а футболка — Игоря. Моего старшего брата.

— Оу! — сразу расслабляется он. — У тебя есть старший брат? А где он?

— Он погиб. Два с половиной года назад.

— Прости…

— Да я-то ничего. Маму вот жалко. Ее это сильно подкосило. Она очень Игоря любила… Тогда у нее и случился первый инсульт, — зачем-то рассказываю я. — Она долго восстанавливалась, но все равно до конца не восстановилась. Пришлось уйти с работы. Потом Платонов взял её в гимназию… уборщицей, а там… ну, ты и сам знаешь…

Смолин, который до этого смотрел на меня неотрывно, отводит глаза. Ему неловко? Или просто жаль меня? Не могу понять…

Помолчав, он спрашивает:

— А кем твоя мама работала раньше?

— Она у меня математик.

— А-а! Вот почему ты сечешь в математике! — сразу оживляется он.

— Ну да. А почему ты вдруг так захотел на олимпиаду? Ведь правда отказывался же. Почему передумал?