Рита Навьер – Не отпускай меня... (страница 19)
Может, попробовать туда? Не ночевать ведь на улице. И деньги у меня, к счастью, были – хорошо, что в порыве гордости я их не выложила. Но когда-нибудь потом верну все до копеечки обязательно.
Я доплелась до гостиницы. Зашла в холл. Здесь же, на первом этаже, располагался ресторан, тоже «Тайга». Папин любимый. Он вечно здесь встречается с кем-то, отмечает успехи или заливает неудачи. Двери ресторана выходили в этот же холл. И сейчас оттуда несло запахом застолья, перегаром, духами. Громыхала живая музыка. Мужчина с хриплым голосом пел «А белый лебедь на пруду…».
Я подошла к стойке администратора.
– Здравствуйте. Можно взять номер на ночь? – мне приходилось почти кричать из-за ресторанного певца. – Пожалуйста.
Ярко-накрашенная женщина с высоким начесом смерила меня придирчивым взглядом.
– Тебе сколько лет-то? Паспорт есть?
Я положила на стойку документ. Она взяла, внимательно посмотрела на фото, затем – на меня. И сразу смягчилась.
– Ты подожди немного, ладно? Я сейчас узнаю, есть ли у нас свободные номера. Постой пока тут. Или вон в кресло сядь лучше.
У нее стоял телефонный аппарат на стойке, но она почему зашла в каморку и затворила за собой дверь. С минуту я ждала, но тут певец допел своего лебедя и образовавшейся тишине я услышала из каморки ее голос:
– … хорошо, Пал Палыч, поняла, так ей и скажу.
Снова заиграла музыка, но я, не дожидаясь женщины, взяла чемодан и ушла. Могла бы и догадаться, что раз это любимое отцовское заведение, то все его тут знают.
Я прошла метров сорок и остановилась рядом с автобусной остановкой. И куда теперь идти? К Асе? Она-то уж точно меня на порог не пустит.
Тут из-за поворота вывернул рейсовый. Я не ожидала, что он так поздно еще ходит, и обрадовалась: вот же выход! Можно ведь доехать до вокзала, переночевать в зале ожидания и утром отправиться в Березники. Неловко, конечно, внезапно свалиться на другого человека как снег на голову, и будь это кто-то другой, я бы, наверное, и не осмелилась. Но почему-то была уверенность, что Надежда Ивановна не откажет. Что она вообще единственный человек в целом мире, к кому я вот так могу прийти.
Однако водитель, высадив нескольких пассажиров, объявил, что едет в депо и больше никого не берет.
– Пожалуйста, подбросьте меня до депо, – попросила я от отчаяния. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, однако согласился. А потом и вовсе спросил, куда мне надо.
– На вокзал, – ответила я.
– Ладно, довезу уж. А то поздно уже, шляются всякие, пристанут еще, обидят…
Мы без остановок домчали до вокзала. Я хотела расплатиться, но он не взял деньги.
– Я уже не на рейсе, так что не надо оплаты. Давай, удачи тебе.
Он захлопнул двери и уехал. А я вдруг расплакалась. Именно сейчас, столкнувшись неожиданно с чужой добротой.
В зале ожидания села в самом дальнем углу. Думала, ни за что не усну, но все-таки немного подремала под утро. Хорошо хоть электричку не прошляпила.
Я не стала рассказывать Надежде Ивановне, почему мне пришлось уйти из дома. Просто сказала, что мне пока некуда пойти. К счастью, она деликатно не лезла в душу. Только посмотрела сочувственно, обняла и сказала:
– Живи здесь со мной, Зоенька. Сколько хочешь живи. Можешь навсегда остаться. Я буду только счастлива.
***
Спустя четыре дня как-то в обед к нашему дому подъехала машина и посигналила. Надежда Ивановна увидела ее в окно и позвала меня. Я как раз доставала из погреба картошку.
Это был отец. Он ждал меня у калитки за забором. Накинув пуховик, я вышла на улицу.
– Собирайся поехали, – потребовал он.
– Куда?
– Домой. Повыступала и хватит.
– Папа, я не выступала. Я не могу ее бросить. Сейчас – тем более.
– Почему нет? Этот ваш Казанова оказался жив. Теперь есть кому за ней ухаживать.
– Как жив?! – вырвалось у меня. Сердце подскочило и заколотилось в горле.
– Вот так. В Железногорске он. В военном госпитале. На днях доставили. Ваня сказал, его тогда завалило после взрыва. Потому и решили, что погиб. Но кто-то из местных его нашел.
– А где же он все это время был? – спросила я, схватившись за столбик калитки. От этой новости у меня шла кругом голова, и хотелось одновременно и плакать, и смеяться.
– Ну там где-то его лечили. Сюда уже долечивать отправили.
– Это точно? А почему никто ничего не сообщил его матери?
– Да что ты меня-то спрашиваешь? – раздражался отец. – Ну, случаются всякие накладки. Такой бардак в стране творится, а там вообще война. В эту глушь, поди, и не дозвониться. Сообщат еще. Да вообще какая разница? Жив и жив, всё. Теперь тебя совесть не мучает? Собирайся живо и поехали.
Визуализация
25
– И что, ты ему прямо в лицо так и сказала? Не поеду с тобой и всё тут? – переспрашивала меня Ася, наверное, уже в четвертый раз.
Я молча кивнула и отвернулась к окну.
Мы ехали с ней вместе в Железногорск в общем вагоне. Мне адски хотелось спать, потому что последние сутки было не до сна. Но Ася донимала разговорами.
Я и правда отказала папе, когда он приезжал вчера в Березники, чтобы сообщить, что Алексей жив, и забрать меня домой. Это чудо и счастье, что он выжил, но ведь неизвестно, в каком он состоянии, когда вернется домой, сможет ли сам ухаживать за Надеждой Ивановной. Я хотя бы должна дождаться его возвращения, а там уж…
Всё это я пыталась сказать папе, но он рассердился еще сильнее, чем накануне. Кричал так, что из соседних домов повыглядывали люди послушать. Ну и, в конце концов, поставил мне ультиматум: или я еду с ним немедленно, или с этой минуты мы друг другу никто, и чтобы я даже не появлялась в городе.
Я вернулась в дом и, как ни крепилась, а все равно разревелась. Напугала, дурочка, Надежду Ивановну. Она охала, спрашивала, что случилось, а я даже сказать толком ничего не могла. Только заикалась и всхлипывала, подбирая слезы рукавом. Кое-как заставила себя успокоиться, продышалась и усадила ее. Сама села рядом и, взяв за руки, сообщила про Лёшу.
– Он жив. Его нашли и спасли. Привезли в Железногорский военный госпиталь. Он сейчас там. На лечении.
Надежда Ивановна сморгнула, будто не сразу поняла мои слова. А затем, ахнув, зачастила:
– Живой? Мой Лешенька живой? Это правда? Сыночек мой жив? Где он? Я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику…
Потом она крепко зажмурилась и тихо забормотала: спасибо, Господи, спасибо…
А у самой по щекам струились слезы. Я обняла ее за плечи.
– Надежда Ивановна, все будет хорошо, он скоро вернется. Поправится и вернется…
– Зоенька, мне нужно к нему! – произнесла она с хрипом, а потом задышала как-то странно. Даже страшно. Открыв рот широко, она с шумом хватала воздух, бледнея прямо на глазах, и как будто все равно не могла вдохнуть полностью.
Я подскочила, бросилась на кухню, сунула ей стакан с водой. Но она, стуча о край зубами, почти все пролила мимо. А дальше я пережила несколько самых жутких минут. Ей становилось хуже, а я даже не знала, чем помочь. У нее ведь даже телефона не было. Я кинулась к серванту, где видела раньше какие-то таблетки, но ничего подходящего не нашла.
Тогда вылетела на улицу, хотела бежать к ее родственнице Тамаре, но, на мое счастье, к соседнему дому как раз подъехал на своем уазике сосед. Николай.
Я бросилась к нему, испуганно крича:
– Помогите! Скорее! Надежде Ивановне плохо!
Если бы не он, я даже не знаю, что было бы…