Рита Навьер – Это лишь игра - 2 (страница 6)

И я сразу вспомнила те сплетни, которые рассказывали девчонки. Однако Юлька выдала совсем другую историю:

– Я половину его занятий пропустила. Просто его пары всегда ставили нам так неудобно. А я тогда еще работала на заправке, не успевала вообще. Как-то он подъехал на своем опеле на азс, ну и узнал меня. У него, оказывается, суперпамять на лица. Мы разговорились, он сказал, что тоже студентом подрабатывал где ни попадя… Короче, потом на экзамене тоже поболтали о том о сем. Я ему про свою жизнь несчастную задвинула, он мне – про свою… А я и рада трепаться, по билетам же – ни в зуб ногой. Короче, он мне просто так поставил. И мне до сих пор, блин, стыдно…

Однако к парням Юлька и правда была неравнодушна, что есть, то есть. Каждого встречного осмотрит-оценит в духе: «О, вот тот ничего такой» или «А этот какой-то лох на вид, даром что шмот брендовый». Но чтобы вешаться на любого – я такого за ней не замечала.

У нее другой бзик. Она мечтает о богатом принце. Кое-кто из друзей Антона к ней подкатывал, когда я их познакомила. Но она решительно всех отшила. Правда, не из высоких соображений, а потому что «нищеброды».

Она – яркая, красивая, веселая. Кому-то может показаться, что она флиртует напропалую, но на самом деле у нее просто такая манера общения. Она и со мной так же разговаривает – легко, игриво, беспечно. Всегда щедра на комплименты, а при встрече обнимает и целует в щеку.

Сегодня Юлька с самого утра мне названивала – вдруг загорелось ей повидаться. И у меня как раз выходной. А если уж совсем честно, то я просто ухватилась за эту возможность. Я жалею Антона, очень жалею. Но тяжело с ним, почти невыносимо. Он стал злой, замкнутый, раздражительный. Будто совершенно другой человек. И я просто не знаю, как его растормошить, как вернуть обратно. На все мои слова, на все попытки наладить контакт он или молчит, или сердится: «Оставьте все меня в покое!».

Ладно уж я. В конце концов на меня он имеет полное право злиться. Но со мной он еще сдерживается, а Вере Алексеевне откровенно грубит. А ведь раньше он очень трогательно и нежно относился к своей маме.

Отец его как-то услышал, как он кричит на маму, и пристыдил его. А Антон в ответ с надрывом: «Ну сдайте вы меня уже в хоспис, раз я вам всем так мешаю! Все равно толку с меня уже не будет».

Вера Алексеевна потом долго и безутешно плакала. А я в этой обстановке просто схожу с ума. Ладно еще, когда вечером прихожу с работы. Поужинаю, приму душ и спать. А сидеть в одной комнате с ним целый день – это пытка. Как будто ядом дышишь. И уйти не могу. Ведь это я разрушила их жизнь, их семью, их счастье…

Но сегодня я к Юльке вырвалась словно из плена на свободу. Сижу, наслаждаюсь моментом, с удовольствием слушаю ее болтовню. Спохватываюсь уже около семи вечера.

– Ой, всё, Юль, мне пора. Скоро последняя маршрутка до Листвянки.

Юлька качает головой.

– Капец ты попала, конечно… Но знаешь, что я тебе скажу, ты не обязана быть его сиделкой. Да, может, это и не очень красиво, если ты его бросишь, но, Лен, живем один раз. А вы даже не женаты. Охота тебе гробить свою жизнь?

– Давай не будем?

– Как скажешь, – вздыхает Юлька, а, завидев, что я достаю кошелек, начинает протестовать: – Э, нет! Я плачу!

– С какой стати? Давай пополам?

– Ну нет. Я же тебя пригласила. К тому же у тебя каждая копейка на счету.

– А у тебя как будто нет.

– А вот и нет, – смеется она. – Я сегодня богачка. Вчера у нас в «Сенаторе» гуляли какие-то мажоры. За моим столиком. Назаказывали всего… мама дорогая! Пошумели, конечно… но зато такие чаевые отвалили, что я глазам не поверила. И это еще не всё…

Лицо у Юльки становится загадочным. Она наклоняется ближе, будто кто-то нас тут слушает.

– Короче, среди этих мажоров был такой мальчик… Офигенный просто.

– Ммм, – киваю я. – Но мне правда уже пора.

– Да сейчас, сейчас. Смотри, – она достает телефон, открывает контакты. Там просто чей-то номер телефона, сохраненный под именем Слава.

– И что это? – не понимаю я.

– Не что, а кто. Это один из тех мажоров. Слава Леонтьев. Он ко мне прямо там подкатывал. Ну не в наглую, не приставал, а чисто так, знаки внимания оказывал. Улыбался, комплименты говорил, весь вечер глаз с меня не сводил. Потом, когда они уходили, звал с собой, но я ему такая: «Нам нельзя с гостями общаться и у меня смена еще». Он: «Хочешь договорюсь?». В общем, я отказалась, и он дал мне свой номер. Договорились созвониться на днях. Прям слово с меня взял, что я обязательно ему позвоню. Представляешь?!

Я киваю, улыбаюсь, глядя, как она светится.

– Рада за тебя.

Но Юльке кажется, что я недостаточно разделяю ее восторг.

– Лен, ты не поняла, что ли, кто это? Это же сын Леонтьева! Губернатора нашего. С таким замутить – это вообще космос. Это всё, ты в дамках. Это все равно что сорвать самый крутой джекпот. Прикинь, как у наших куриц вытянутся лица, когда они узнают, что я встречаюсь с сыном губернатора, а?

– И что, перезвонила ты ему? – смеюсь я.

– Нет, пока нет, – трясет головой Юлька. – В таких делах спешка не нужна. А то решит, что я слишком доступная. Он позвал – я побежала. Нееет, потом позвоню… назначу встречу, приду, немного побуду и уйду, типа дела… Этак помариную его, распалю азарт… мужики же охотники по своей натуре. Если сразу сдашься – быстро интерес потеряет. Надо его сначала приручить.

– Ну ладно, удачи тебе с приручением. Мне, правда, уже пора. Завтра на работу рано.

Юлька встает, обнимает меня, едва касаясь прохладными губами щеки.

– Вот стану женой губернаторского сыночка отвалю и тебе бабла с барского плеча, – хохочет она заливисто. – И Антоху твоего отправлю за границу, там его вылечат.

Юлька часто несет всякие глупости, но от общения с ней у меня всегда хорошее настроение. Она меня словно заряжает беспечностью и позитивом. Правда, дома весь этот заряд мгновенно исчезает…

Вера Алексеевна прячет заплаканное лицо. Потом признается, что Антон ничего не ел за весь день.

– Я уговаривала его хоть немножко поесть, а он только: отстань да отстань. Принесла ему суп, а он так разозлился вдруг и эту тарелку… как швырнет… Леночка, может, он тебя послушает? А то ведь кожа да кости уже. Откуда у него силы возьмутся…

С тяжелым сердцем присаживаюсь рядом с Антоном. Он не двигается. Неотрывно и мрачно смотрит в потолок. Лицо как каменная маска. Касаюсь ласково его щеки, но он лишь раздраженно дергается.

– Антон, зачем ты так? Маме ведь твоей очень тяжело. Она и так за тебя переживает…

– Я знаю, что всем вам тяжело. Всем вам жизнь порчу. Я уже сказал отцу, пусть отвезет меня в дом инвалидов или куда там еще. И живите себе спокойно. А мне какая разница, где лежать бревном, тут или там.

– Антон, не говори так! Неужели ты не понимаешь, что и твоим родителям, и мне тяжело оттого, что тебе плохо. Мы за тебя переживаем, мы страдаем вместе с тобой.

Он смотрит на меня тяжело, словно подозревает в чем-то.

– Лен, ну признайся, ты со мной только потому, что себя винишь? Ты – девочка добрая, жалеешь меня, калеку. И неудобно тебе… Только зря ты. Не надо меня жалеть. И винить себя тебе не за что. Я сам во всем виноват. Так что… – он отводит глаза. Смотрит теперь в стену, и я вижу, как он пытается сморгнуть подступившие слезы. – В общем, ты можешь уйти. Я тебя отпускаю. Уходи, Лен.

А у меня в груди щемит. Бедный мой...

– Перестань! Я не из жалости с тобой. Если бы это я пострадала, разве ты бы ушел? Разве бросил бы меня.

– Я бы – нет. Никогда. Но то я. Или ты хочешь сказать, что у тебя ко мне тоже какие-то чувства? – горько усмехается он. И вдруг ловит меня за руку, повыше локтя. Тянет к себе. – Тогда поцелуй меня…

Я наклоняюсь. Касаюсь его губ, сухих и жестких. Целую со всей нежностью, которая в эту минуту переполняет меня. А потом замечаю, что он давит мне на плечи.

– Поцелуй меня там… – хрипло шепчет он. – Возьми его… возьми в рот…

Я резко вырываюсь, скидываю его руки.

– Не хочу! – вскакиваю и отхожу. Чувствую, как пылает мое лицо, словно меня ошпарили.

Ложусь на свой диван, отворачиваюсь к стене. Сдерживаюсь изо всех сил, но все равно плачу. Зажимаю рот, но всхлипы прорываются.

– Уходи. Слышишь? Завтра чтобы ушла, – зло бросает Антон.

6. Лена

Ночь выдалась тяжелой. Сначала меня душили рыдания. Хотелось домой, к бабушке. Потом я успокоилась, перестала себя жалеть, но мысли никак не оставляли.

Я всё думала, зачем Антон меня так унизил. Понятно, что ему хочется разрядки. Наверное, это ему даже необходимо. Он же мужчина. И он не виноват, что я не могу себя пересилить и дать то, что ему так нужно. Но раньше, когда я делала ему массаж, он все-таки начинал с малого, был ласков и уж грубости никогда не допускал. Знает ведь, что у меня никого еще не было. А прежде, до аварии, он и вовсе так трогательно ко мне относился. Говорил, что ничего не будет, пока я сама не захочу, не торопил, не давил.

А тут… это было так вульгарно, так оскорбительно. Хуже пощечины. Словно он намеренно хотел меня обидеть. Зачем-то еще всплыл на ум тот красный бюстгальтер, будто мало мне впечатлений.

Я тогда про свою находку Антону ничего высказывать не собиралась, но он сам завел разговор спустя пару дней. Видимо, Костя всё ему передал. Он как раз был у него в больнице незадолго до меня, мы даже столкнулись с ним на крыльце. А когда я поднялась в палату к Антону, он почти сразу начал: