Рита Лурье – Смерть субъекта (страница 8)

Поэтому ночью Креон Прэтор приходит ко мне.

Это грубейшее нарушение правил. Руководство «Фациес Венена» остерегается морального разложения в своих рядах, отчего мы живем в отдельных комнатах, больше напоминающих тюремные камеры или монастырские кельи. Нам нельзя наносить визиты своим товарищам. Эти правила едины для всех, независимо от положения. Словом, Креон страшно рискует. Но он еще и приносит с собой бутылку того пойла из дубовой коры, что производят в северных сельскохозяйственных регионах.

– Господин, – испуганно лепечу я, – вам не…

– Тс-с-с, – обрывает меня он, и по-хозяйски плюхается на мою жесткую койку, словно это его комната, а я тут гость.

Я забиваюсь в дальний угол, обхватываю себя руками, и прислушиваюсь к звукам снаружи – не выйдет ли сейчас на ночной обход комендант.

Креон протягивает мне бутылку. Я веду подбородком, отказываясь. Я улавливаю запах, исходящий, как от моего наставника, так и от напитка, из чего заключаю, что по пути сюда, центурион уже успел основательно к нему приложиться.

– Что случилось, господин? – тихо спрашиваю я.

Он делает глоток, прежде чем ответить.

– Его отпускают, – однозначно роняет он.

– Кого, господин?

– Ливий, – строго говорит мой наставник, – пожалуйста, хоть сейчас обойдемся без официоза.

Я сглатываю ком в горле. Он просит меня о невозможном. В таких обстоятельствах, в темноте, наедине, называть друг друга по именам слишком интимно. Зачем нам вообще эти дурацкие имена, когда у нас есть наши звания? За ними куда легче прятаться.

– Кого? – повторяю я, так и не осмелившись произнести имя.

Я чувствую его взгляд, и виновато поджимаю губы. Я не могу. Мне очень жаль.

– Урода, убившего ту девушку, – отвечает Креон после паузы, – отпускают.

– Но как это возможно?! – вырывается у меня, и вот теперь я готов и сам припасть к бутылке, – его преступление не подразумевает послаблений, только смертный приговор…

– Это указание свыше, – скривившись, говорит мой наставник, – конечно, никто ничего не объясняет, но приказ подписан куратором. Поговаривают, что он его дальний родственник. Не знаю, правда ли, Ливий, но это бы все объяснило. И мне сделали дисциплинарный выговор за неподобающее обращение с заключенным во время допроса.

Я едва сдерживаю злорадную улыбку на этих словах. «Неподобающее обращение»! Как правило, никому вообще нет дела до арестантов, а тот человек заслуживал куда худшего. Подумаешь, выбитые зубы! Я там был. Я все записал: обвиняемый не только грохнул ту несчастную девушку, придушив во время соития, он надругался над ее трупом.

Я ошибся – он не был сумасшедшим. Он знал, что неприкосновенен.

Я сам выхватываю бутылку из рук Креона и лакаю алкоголь по-собачьи. Жидкость горькая и жжет язык. Мне хочется сплюнуть ее, но я силой заставляю себя проглотить, как глотаю омерзительную правду.

Лицемерие! Ложь! Аве, Империум!

– Не нравится, – подмечает Креон и слегка улыбается. Эта улыбка многого стоит, улыбка того, кто чувствует те же гнев и смятение, что и я.

– И зачем только люди пьют спиртное, если это такая гадость? – сетую я.

– Чтобы забыться, Ливий, – философски заключает Креон, – чтобы забыться.

Он тоже пьет, и я запрещаю себе думать о том, что это почти поцелуй, ведь до того горлышка касались мои губы. За такие вещи простые люди отправляются в шахты, а члены «Фациес Венена» к расстрельной стене.

– Что его ждет? – спрашиваю я, чтобы отвлечься от этих мыслей.

– Его сошлют из столицы работать на ферме, – говорит мой наставник, – но разве это наказание?

– Нет, точно нет, – вздыхаю я.

Креон откидывает голову, и, опершись затылком на стену, задумчиво крутит бутылку в руках. Его кольцо скребется по стеклу, он стаскивает его с пальца и взвешивает в ладони. Я думаю, что сейчас ему хочется затолкать этот перстень в глотку куратору.

Мне тоже.

– Я могу… – вслух рассуждает Креон, – могу навести справки, где находится эта ферма и кто будет сопровождать гаденыша. Кем бы ни были его родственники – что они сделают, если с ним, например, в дороге произойдет несчастный случай?

– Нет, господин, не вздумайте! – вырывается у меня. Моя бурная реакция лишь веселит Креона, но улыбка быстро сходит с его лица, сменяясь крайней решимостью.

– Этой бедной девочке было всего восемнадцать лет, – жестко говорит он, словно я не знаком с материалами дела, – она была совсем ребенком и уж точно не заслужила того, что он с ней сделал.

– Да, господин, – соглашаюсь я, – но если он и правда имеет… хорошие связи, вам этого не простят. Куратор… – я вовремя затыкаюсь, осознав, что ступаю на опасную территорию. Я чуть не говорю, что куратор только того и ждет – весомой причины разобраться с центурионом Прэтором. Несогласие с прямым приказом точно сочтется за бунт.

– Куратор не простит, – заканчиваю я.

– Да пошел он к дьяволу, – выплевывает Креон, – если кто и заслуживает смерти – то этот выродок. Не для того мы служим «Фациес Венена», чтобы выбивать признания из жалких воришек, изнаночников или однодневных бунтовщиков с самопальными бомбами, Ливий. Мы должны бороться за правду. Иначе… иначе мы занимаемся чем-то не тем.

Я зажимаю ему руками рот, прежде чем он скажет что-нибудь еще и подпишет себе смертный приговор, и тут же пугаюсь этого порыва. Нам запрещено прикасаться друг к другу. Я чувствую под пальцами шероховатость и жар его губ, и оказываюсь недопустимо близко. Мне страшно взглянуть на Креона, и я жмурюсь, ожидая вполне заслуженной оплеухи. Он не бьет меня, хотя стоило бы, а довольно мягко отцепляет от себя мои кисти.

– Извините, – быстро говорю я и прошу, – пожалуйста, не делайте глупостей.

Я по очереди открываю глаза.

Он молчит и смотрит на меня в темноте.

***

«Карсум Либертатис» гудит, подобно пчелиному улью: утром доставили любовницу Деция Мануция. И не абы кого, а популярную актрису, чьи имя, внушительный бюст и широкие бедра известны каждому. Эти примечательные бедра не только вытолкали из плодоносного чрева пятерых детей, но и стали предметом влажных фантазий, наверное, всего мужского населения Империума. Кроме меня.

(Как по мне, актриса уже старовата и выглядит слишком потрепанной, чтобы и дальше играть юных девочек в новых кинокартинах. Кстати, мой наставник тоже от нее не в восторге).

Разумеется, актриса все отрицает, а обвинение в порочной связи с таким слизняком, как Деций Мануций, воспринимает за оскорбление. На допросе она ведет себя, словно на съемочной площадке: театрально промокает глаза платочком и заламывает руки. Она произносит слова с таким драматическим пафосом, что едва не выводит Креона Прэтора из себя. На моей памяти он никогда не бил женщин, и актриса чуть не становится исключением из его личного кодекса чести.

После того, как актрису уводят, он измученно откидывается на спинку стула и поворачивает профиль ко мне.

– За что нам это, Ливий? – сетует он, и в ответ я лишь развожу руки в стороны.

Но это еще не конец. Вместо Деция, вызванного на повторный допрос, в дверях возникает величавая фигура куратора. Он опускается на место, где обычно сидят арестанты, и, сложив морщинистые кисти на столе, строго глядит на центуриона Прэтора.

– Зачем вы допрашивали актрису? – интересуется куратор, опустив приветствие.

– Обвиняемый Мануций указал на нее, – отчитывается Креон, – мы обязаны были проверить…

– С каких пор слова какого-то изнаночника имеют вес? – обрывает старик, – он уже давно должен быть в шахтах, а вам не престало запугивать законопослушных граждан. Мало того, что госпожа Тиберис – известная персона и деятель искусства, так еще и супруга министра образования. Чем вы заняты, Прэтор? Зачем вы превращаете свою службу в балаган?

Я почти слышу скрип зубов Креона, хотя он и раздается только в моей голове. По правде, я восхищаюсь сдержанностью моего наставника. На его месте, я давно бы взорвался. Особенно после того случая с убийцей девчонки из центра «Продукции и репродукции». С тех пор гнев бродит в нем, как вино в бочке.

– Мне жаль, господин, – вместо этого говорит он, – мы разберемся с этим в скорейшем времени.

Куратор удовлетворенно кивает, но не уходит. Нет необходимости быть гением дедукции, чтобы понимать: он здесь не ради актрисы и Деция Мануция. Тут что-то другое. Что-то, что пока ускользает из моего внимания. Честно говоря, я предпочел бы и дальше оставаться в неведении, а лучше и вовсе убрался отсюда подальше. Я не хочу присутствовать при этом разговоре, но и смыться не вправе. Пусть от меня никакой пользы, я все же не имею права бросать своего наставника на растерзание куратору.

– Господин, – начинает Креон после паузы, – раз вы здесь, могу ли я задать вам вопрос?

– Конечно, – благословляет старик.

– Почему вы отклонили мое прошение перевести заключенную Силва в центр «Продукции и репродукции»?

Что?

Мой рот открывается сам собой.

Я не имею малейшего представления, о чем идет речь. Зачем вообще подавать какое-то прошение? Мне казалось, что с той сумасбродной девчонкой все уже решено: она провела ночь в камере, как и хотела, а дальше отправится туда, где ей самое место. Ужасы тюрьмы должны были преподать ей урок и приструнить ее мятежный дух.

У куратора совсем другие планы на ее счет.

– Я настаиваю на смертном приговоре для Юлии Силва, – припечатывает он.