Рита Лурье – Смерть субъекта (страница 12)

– Юлия! – изумленно выдыхает центурион.

Это далеко не вся правда, но кое-что я предпочитаю оставить себе. Мой смятенный разум проясняется, и я вижу здесь неплохую возможность. Один мужчина вместо десятка. Попади я в центр «Продукции и Репродукции» уже беременной, меня оставят в покое. Я исполню долг, но на своих условиях. И есть крошечный шанс, что я получу от этого не только моральное удовлетворение, но и хоть какое-то удовольствие.

Я провожу ладонью по колючему ежику волос центуриона, но он перехватывает мою кисть и убирает со своей головы.

– Юлия, – строго говорит он, – прекрати.

– Никто не узнает, что это были вы, – повторяю я, – это мог быть… любой. Я сохраню это в тайне… Пожалуйста, господин.

– Креон, – и я не сразу понимаю, что он сообщает мне свое имя. Короткое, хлесткое, жесткое, под стать ему самому. Но мне нравится это имя. Мне льстит, что таким образом центурион делает шаг на встречу и соглашается с моими доводами.

Я пересаживаюсь по-другому, и, обхватив коленями его талию, тянусь за поцелуем. Это забавно, что у меня – восемнадцатилетней девчонки, оказывается куда больше опыта, чем у взрослого мужчины. Мы практиковались с Клавдием, когда еще планировали пожениться. Центуриону… Креону, выходит, не довелось даже попробовать.

Мы с Клавдием не только целовались, но и ложились вместе с постель, хоть и не осмелились зайти дальше петтинга. Благодаря этому мне известно, как именно нужно потираться о мужчину, чтобы ему стало приятно. Я чувствую, как твердеет бугор в штанах центуриона от трения моей промежности через одежду, и с удовлетворением заключаю, что возбуждаю его не хуже богоподобных юнцов.

А с чего я вообще придумала себе их запретную связь?

С того короткого, многозначительного взгляда, что мальчишка бросил на старшего товарища в допросной комнате? Вероятно, он жаждет внимания центуриона, но снова и снова натыкается на преданность принципам.

Гнусный изнаночник, гадкий женоподобный мальчишка! – злорадно думаю я.

Мальчишка…

С ресницами, длине которых позавидовала бы и покойная Фаустина. С узкими плечами, субтильным телосложением и плавными бедрами. С голосом, слишком высоким и мелодичным для представителя сильного пола. Без кадыка…

О, Юпитер!

Догадка пронзает меня подобно электрическому разряду: никакой тот оптио не мальчишка. Это девушка, нацепившая форму «Фациес Венена». Девушка, безнадежно влюбленная в своего командира, и, понятное дело, безответно. Креону неведомо, кто она такая, ведь только глаз другой женщины способен приметить, незначительные, казалось бы, детали и сложить из них цельную картину.

Ни о какой солидарности не может быть и речи. Мне не стыдно перед этой несчастной, что я краду у нее что-то важное. Я не знаю причины ее обмана, но я зла на нее. Она предпочла лгать и служить в тайной полиции, когда я предпочла честность, за что мне досталась тюремная камера. Тюремная камера и этот мужчина. На одну ночь, но он принадлежит мне. Мне, а не этой маленькой суке.

Центурион поднимается вместе со мной, поддерживая меня под бедра, и разворачивает к себе спиной. Его ладонь давит мне на лопатки, вынуждая прогнуться в пояснице. Я не в восторге от этого положения, но догадываюсь, как разит из моей пасти. Да и поцелуи – удел влюбленных. Мы не испытываем друг к другу ничего, кроме сиюминутной похоти. Я хочу Креона, он хочет меня, и этого хватит.

Я упираюсь ладонями в холодный бетон стены. Штаны арестантской пижамы ползут вниз, и прелый воздух камеры липнет на потную кожу. Центурион поглаживает меня между ног, неумело, но аккуратно. Я прикусываю губы, чтобы не застонать. Не хватало, чтобы на звук явился кто-нибудь посторонний.

Ублюдок с фингалом.

Или девчонка-оптио.

Впрочем, пусть придет и посмотрит, как ее горячо обожаемый командир припадает ртом к промежности другой женщины. Настоящей женщины, а не той жалкой пародии, что она из себя представляет, выдавая себя за кого-то другого.

Ревнивая мысль о поверженной сопернице усиливает остроту ощущений.

Клавдий ничего такого точно не делал, никогда не осмелился бы. В Империуме осуждают подобные практики. Лоно полагается наполнять семенем, а не вылизывать языком. Это мерзость уровня измены плоти, но мне нравится. Я ломаю ногти о стену, и сдерживать шумные выдохи становится все сложнее. Креон отлично компенсирует недостаток опыта усердием и старомодным желанием подготовить меня к самому соитию.

– О, Юнона, – все-таки вырывается у меня, когда на смену губам приходят его сильные, жесткие пальцы. Они с влажным звуком погружаются в меня, и мои бедра мелко дрожат, сотрясаемые волной удовольствия.

Даже жители Империума знают, что такое оргазм. Мы достигали этого вместе с Клавдием, но ощущения были тенью того, что я испытываю сейчас. И уж точно я не думала, что буду кончать, насаженная на пальцы ублюдка из тайной полиции.

В тишине бряцает пряжка ремня. Заключив, что прелюдия состоялась, Креон пристраивается ко мне своим членом, и тот легко проходит сквозь мокрые складки. Я повлажнела настолько, что не чувствую дискомфорта, хотя слышала, что первый опыт бывает болезненным. Мне не с чем сравнивать, но, как мне кажется, центуриона не обделила природа. Орган сильно распирает меня изнутри.

Креон дает мне время привыкнуть и толкается в моем теле.

– Ливия, – шепчет он, и я теряюсь в догадках, что может означать это слово. Ответ мне не нравится: оно слишком похоже на женское имя. Получается, владея мной, он представляет другую. Девушку из далекого прошлого, еще до службы в тайной полиции?

Или?

Дьявол.

Не ту ли девчонку, что носит форму «Фациес Венена». Быть может, он потрахивает и ее, а потому покрывает? Но если центуриону известен секрет этой стервы, и он о ней не доложил, то они оба покойники. Если правда вскроется, их расстреляют.

И пусть расстреляют! – злобно думаю я. Их недоказанный тайный роман не помешал центуриону развлечься и с заключенной. И почему я только решила, что отдаюсь достойному человеку?

Креон такой же ублюдок, как и все они здесь.

Мне хочется его ударить, вырваться и убежать. Но я стою с оттопыренным задом, а центурион в несколько быстрых толчков доводит себя до разрядки. Он выдергивает член, пока тот не излился в меня, как того требуют правила Империума. Драгоценное семя пачкает мои бедра, а Креон принимается одеваться.

Он использовал меня. Он получил свое. А меня ждет центр «Продукции и репродукции» и очередь из других подонков.

– Прости меня, Юлия, – тихо говорит центурион.

– Оставьте меня, – прошу я, хотя меня так и подмывает послать его к черту.

Глава пятая. Ливий Велатус.

Шаги коменданта разносятся по коридору, и я лежу без движения, дожидаясь, когда он закончит вечерний обход. Я смотрю в темноту, не зажигаю остаток свечи, не строчу свою глупую исповедь.

Я догадываюсь, что и Креон Прэтор этой ночью не сомкнет глаз. Как мне кажется, я хорошо его знаю, оттого пребываю в уверенности, что он рванется спасать треклятую Юлию Силва. Каким бы образом он не собирался совершить акт бессмысленного героизма, исход будет один. Его казнят. Что до меня – я намереваюсь ему помешать. Я не позволю своему наставнику угробить себя ради какой-то девчонки.

Теперь моя очередь красться под пологом мрака. Я давно изучил все безопасные маршруты в стенах тюрьмы и общежитий «Фациес Венена», и спокойно могу продвигаться вслепую. Мне на руку, что последний энергетический кризис вынуждает Империум экономить на освящении в темное время суток.

Однако, беспрепятственно достигнув блока, где содержится Юлия Силва, я с ужасом понимаю, что опоздал. Издали я различаю голос Креона. Я легко его узнаю – голос, что всегда внушал мне уверенность, даже когда его обладатель подтрунивал надо мной, отдавал приказы или просто зачитывал материалы какого-нибудь дела.

Мне не разобрать, что говорит центурион, но до меня доносится фрагмент ответа девчонки.

– …никто не узнает, что это были вы…

Я прикрываю глаза и прислушиваюсь. Я хочу знать, о чем идет речь, но последние слова сменяются тишиной, и меня настораживает эта тишина.

Почему они замолчали? Разве Креон пришел к Юлии не для того, чтобы организовать ее побег?

К чему промедление?

Стараясь двигаться неслышнее тени, я крадусь ближе. С этого угла мне виден лишь краешек камеры, но и этого вполне достаточно. Свет фонаря, оставленного на полу, обрисовывает все необходимые детали: бурную гриву волос девчонки, и мужские руки на ее спине, примявшие ткань арестантской пижамы. Юлия чуть смещается в сторону, и я вижу, как она целует Креона.

Я рефлекторно прижимаю пальцы к губам. Во мне бурлят обида, гнев и разочарование, но мне не понять, к кому они обращены.

Уж точно не к заключенной.

Меня ранит, что мой наставник не так непогрешим, как я думал. Он пришел не спасать ее. Он не устоял перед искушением вкусить запретный плод, которым оказалась она, а не я.

Что ему до моей безоговорочной преданности, когда в поле зрения возникла красивая женщина?

Мне стоило бы уйти и сдать Прэтора со всеми потрохами куратору, но я стою, впав в подобие каталепсии. Я не в силах пошевелиться. Все суставы ощущаются несгибаемыми шарнирами, как у марионетки, а глаза, привыкшие к темноте, намертво прикованы к зрелищу в камере.

Бритая голова центуриона между стройных девичьих бедер. Ладони Юлии скользят по бетонной стене, а лицо скрыто за пологом волос, и там, в этих волосах тонут сладострастные вздохи. Это омерзительно, но в тоже время завораживающе. Я ослабляю ремень на своих штанах и запускаю руку в белье. Я представляю вместо собственных пальцев чужие пальцы и губы. Я представляю себя на месте Юлии Силва.