Рина Сивая – Корона для дона (страница 18)

– Хорошо, – сказал я тихо и ровно. – Тогда я задам другой вопрос. Кто его нанял?

Карло Орсини тяжело вздохнул и кивнул в сторону дома.

– Переоденься. И приходи в мой кабинет. Обсудим… все.

Мокрая одежда неприятно липла к телу, поэтому я покорно последовал в указанном направлении. Где-то за моей спиной отец отдавал приказы Кустоди касательно тела истерзанного мной Итана.

Еще сегодня утром я называл его другом. Сейчас я жалел о том, что столько лет ошибался.

Он заслужил смерть – не столько из-за предательства, сколько из-за того, что посмел стрелять в мою Тень.

Дверь в комнату я открывал резко – она встретилась с противоположной стеной. И сразу шагал в сторону ванной. Разбитые руки щипало от попадавших на них воды и мыла, но я настойчиво стирал с себя следы чужой крови, кривясь от злости и отвращения. Итан не заслуживал даже того, чтобы его частицы смывались в канализацию La Fortezza.

Я умыл лицо и осмотрел себя в зеркало. Майка липла к торсу, но виной был не только предатель или вода из садового шланга.

Там была кровь Трис.

Я сорвал с себя тряпку и кинул в угол комнаты. Разделся и забрался под душ, намыливая себя до скрипа. Меня трясло от переполнявших чувств.

Я дал себе слово, что она не пострадает из-за меня. И не сдержал его.

Оставленные ею царапины на спине саднили, напоминая, что я не придумал себе это: нашу ночь, наш разговор в саду, наши обещания. Трис должна была стать моей – только моей. А какой-то урод попытался ее у меня забрать!

Кулак влетел в стену. Что-то хрустнуло, яркой вспышкой взорвалась боль – я скривился, но где-то внутри всколыхнулось мрачное удовлетворение. Болит – значит, я жив. В отличие от крысы.

Итан точно не работал один. Я должен был знать, кому эта сука таскала тапки в зубах, чтобы устранить и их.

Я выключил воду – правая рука почти не шевелилась. Жаль, пришлось отказаться от рубашки – застегивать ее одной рукой было неудобно. Черные брюки, черный свитер. Полное отражение моего настроения и состояния. Я собирался мстить – не только за Трис, но и за тех, кто сегодня остался на стрельбище. Кустоди. Кристиан. Возможно, кто-то еще, о ком я не знал.

Вышел в коридор, но споткнулся взглядом о соседнюю дверь – дверь Трис. Не знаю, что потянуло меня туда, но я вошел. Все на своих местах: Тень любила порядок. У нее было очень аскетично: широкая кровать, две тумбочки, комод и шкаф. В дальнем углу – боксерская груша. Напротив нее – два кресла и стол, где мы иногда тоже играли в шахматы. Стеллаж с книгами.

И стойка с оружием. Пистолеты, пара пулеметов и очень много ножей – их Трис обожала.

Я проскользил взглядом по комнате, сам не понимая, что ищу. Уже собрался уходить, когда заметил это – краешек, выглядывающий из-под подушки.

Моя майка.

Она не выкинула ее, не отправила в корзину для грязного белья. Она ее сохранила.

Между желанием оставить что-то для Трис и иметь что-то ее при себе я выбрал последнее. Натянул майку прямо под свитер, не обращая внимания, насколько стало жарко. Зато я ощущал его – запах моей Тени, и он меня успокаивал.

Отец ждал в кабинете – курил сигару и пил неизменный виски. Мне скупо кивнул на стул. Я сел.

– Что с рукой? – первое, о чем спросил дон Орсини.

Я бросил взгляд на правую кисть – она уже немного опухла – и спрятал ее под стол.

– Ерунда.

Отец нахмурился, но расспрашивать об этом не стал.

– Расскажи мне, что произошло в саду, – потребовал он.

– Итан сказал, что его к нам послал Марко. Трис заметила несоответствие и стала задавать ему вопросы. Он посыпался, и мы поняли, что он – предатель. Я знал, что он будет стрелять, и собирался уклониться, но Трис была быстрее. Она… – я тяжело сглотнул. – Она закрыла меня собой.

Взгляд и поза отца не изменились: он будто заранее знал все то, что я собирался ему сказать. И все же продолжил задавать вопросы:

– Почему Трис не стреляла? Рядом с ней был пистолет.

– Потому что она стояла за моей спиной, – признался я, не добавляя, что за моей спиной она оказалась потому, что этого захотел я. – Она не могла стрелять, не задев меня.

– А почему не стрелял ты?

Я вкинул на отца непонимающий взгляд. У меня не было оружия, как бы я мог стрелять?

– Когда Беатрис закрыла тебя, ее пистолет оказался фактически у тебя под рукой, – пояснил Карло Орсини. – Почему ты им не воспользовался?

Вопрос повис в воздухе. Я замер, перематывая в голове те секунды. Вспоминая тяжесть ее тела на мне, тепло крови, проступающее сквозь ткань, и серебристый ствол «Глока», валявшийся в сантиметре от моей свободной руки.

Почему?

Потому что в тот миг во мне не было места для расчета. Не было места для солдата, для наследника, для того, кого отец так старательно лепил из меня с рождения. Была только всепоглощающая, животная ярость. Бешенство, требовавшее не пули, а плоти и крови. Того, чтобы мои кости встретились с его костями. Чтобы я сам, своими руками, разорвал того, кто посмел причинить моей Тени боль.

– Потому что пуля была слишком милостива для него, – выдавил я, и мой голос прозвучал низко и хрипло. – Он должен был почувствовать это. Почувствовать меня.

Отец внимательно смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Исчезала холодная оценка, появлялось… понимание. Почти одобрение. И вместе с тем – настороженность.

– На кого работал Итан? – повторил я тот же вопрос, который уже задавал в саду.

– На мексиканцев, – без раздумий ответил отец, но вместо более подробного объяснения вдруг спросил: – Ты помнишь, как убивал его?

Я открыл было рот, чтобы рассказать… и не смог. Я помнил ярость, помнил жажду крови и стремление отомстить, помнил даже то, с каким звуком кулаки встречались с чужим лицом. Помнил тяжесть шершавого камня в своей руке.

Но это не воспоминания. Это – образы, даже не сцены.

Моя пауза отца не удивила. Он выдохнул дым в потолок, чуть сощурился, будто решал, говорить мне или нет. И спросил о другом:

– Такое уже раньше было, не так ли? Когда ты терял контроль.

Я поморщился. Я не терял контроль – я выпускал наружу зверя. И да, такое было. С теми двумя уродами, которые когда-то давно додумались изнасиловать маленькую девчонку. Мою девчонку.

Об этом дон Орсини тоже знал, но в тот раз он не задал мне ни единого вопроса – и я решил, что ему плевать. А теперь по его интонациям – настороженным, аккуратным, по его взгляду – пристальному, цепкому, я понимал, что ошибся.

Отцу не плевать. Он просто что-то проверял.

– Жаль, – с очередным дымом выдохнул Карло и затушил сигару. – Я надеялся, что хотя бы тебя это обойдет стороной.

– Обойдет – что? – нахмурился я.

Я пришел сюда выяснить правду об Итане, узнать, на кого он работал – чтобы отомстить. Но сейчас мне казалось, что я мог узнать нечто гораздо более важное. И не о предателе, а о себе самом.

– Дурная наследственность, – Орсини-старший усмехнулся и спрятал глаза в бокале, а когда вновь их поднял, я заметил в его взгляде нечто вроде сожаления. – У вашей матери тоже такое было. Из-за этого она и умерла.

Я очень мало знал о смерти матери – пожалуй, даже ничего, кроме общих скупых фраз. И, если честно, мне даже не было интересно – мне едва исполнилось пять, когда она погибла. В моем сознании ее почти не осталось, лишь смутные образы, давно запылившиеся и похороненные. Имя в родовом склепе – Изабель Орсини.

И все же я хотел знать. Понять, к чему вообще этот разговор.

– Что было у нашей матери?

Пауза почти звенела, когда отец все-таки заговорил.

– Такие же вспышки. Она выходила из себя и впадала в состояние, когда до нее никто не мог достучаться. Избивала прислугу. Кричала. Кидалась всем подряд. Однажды при мне она прошлась босиком по разбитой ею же посуде и не заметила, как разодрала ноги в кровь. После этого неделю лежала, не вставая, но в тот момент она преодолела два этажа, прежде чем я ее остановил.

Отец внезапно улыбнулся – холодно так – и кивнул на стол между нами.

– Как рука, кстати? Все еще не болит?

Болит. Но теперь у меня еще меньше поводов думать об этом.

– Считаешь, я такой же псих, как и мать? – открыто спросил я, пока не понимая, как мне реагировать на любой из возможных ответов.

– В ее роду все этим страдали, – пожал плечами дон. – Правда, я узнал об этом слишком поздно, когда ваш говнюк-дед уже сдох. Ничего удивительно, что вы с Маттео унаследовали этот недуг.

Я промолчал, обдумывая сказанное. Мой брат действительно был… несдержан. Он легко заводился, долго остывал, кидался в драки по поводу и без. Его могла вывести из себя любая мелочь: неровно лежащая вилка за завтраком, не расправленная постель, пыль на перилах. Я списывал все на его избалованный характер – Маттео прощалось то, о чем мне даже думать запрещалось.

Оказывается, дело было не в воспитании. И даже не в моем звере, к которому я привык. А в «дурной наследственности».

– И что дальше? – я откинулся на спинку стула и попытался сложить руки на груди, но правую тут же прострелила боль, и я опустил их обратно на колени. – Я сойду с ума и умру, как мать?