Рина Шабанова – Наперегонки с темнотой (страница 46)

Подвал этот Роб оборудовал давно. Он был хорошо укреплен, здесь имелось электричество, вентиляция, отопление и даже санузел, а также диван, пара раскладушек и большой запас провизии. Роб стащил ее сюда, когда началась вся эта заваруха. При торнадо, которые периодически случаются в наших краях, он использовал его как убежище, все остальное время как свою мастерскую.

Он любил тут уединяться и работать на столярном станке, вырезая из дерева мебель и разные декоративные штуковины. Что-то он потом продавал, но по большей части мастерил для своего удовольствия. Этот процесс он называл терапией. Роб часто повторял, что когда работаешь руками, то и мысли приходят в порядок.

«Моим мыслям порядок бы сейчас не помешал», — злобно подумал я, отпив глоток мерзкого, с маслянисто-кислым привкусом кофе. Все они были о Марте, о том, где она сейчас и как бы я не старался их заглушить, буквально пронизывали меня насквозь. С настойчивостью ревущей аварийной сирены они проникали прямиком в мозг, то увеличивая мощность децибелов до максимума, то сбавляя их к минимуму.

Я пытался избавиться от них, пытался забыться, ходил из угла в угол, пил кофе, чтобы отвлечься даже схватил в руки столярный рубанок, но и это не помогло. Все, что я делал — тупо водил им по небольшому бруску дерева, чем неимоверно бесил всех вокруг. Остановился я только после того, как Роб прикрикнул на меня, велев угомониться и лечь спать.

В ответ я лишь зло усмехнулся. Впереди была долгая ночь и я знал, что как бы не старался — уснуть не смогу. Она так и не откликнулась на мое сообщение.

Прикончив кофе, я уселся на одну из раскладушек и принялся просматривать многочисленные страницы со сводками неутешительных новостей. Я дожидался вечернего включения телеканала Ти-Эн-Си. В каком-то приступе злобного мазохистского отчаяния я надеялся увидеть ее и когда наконец пробило ровно десять, включил трансляцию.

Интернет в подвале работал с перебоями, поэтому изображение часто зависало и мне приходилось подолгу ждать, когда загрузится страница, но все же я увидел знакомые эпизоды съемки. На них был сумасшедший старик со своим рассказом и мой голос за кадром. На другом видео была тварь, которой я выстрелил в лицо. Марта в кадре тоже появилась.

Рассказывая о заброшенных городах, поведении зараженных и о том, как их можно уничтожить, она стремилась донести до слушателей, что ситуация очень серьезна. Также она приводила текст письма, переданного ей сотрудником лаборатории и призывала правительство придать огласке подробности, о которых те до сих пор умалчивают. Я почти не слушал. Вместо того с жадностью всматривался в ее лицо и невольно подмечал детали, которых почему-то не замечал раньше.

Так, только теперь я обратил внимание, что пряди ее темных волос у лба и висков закручиваются в тонкие завитки, а когда она хмурит свои темные, растущие в стремительном разлете брови, у ее губ появляется еле заметная горькая складка. Ее глаза были полны тревоги. Интересно, думала ли она хоть немного обо мне в этот момент?

Слушая ее мелодичный, слегка хрипловатый голос, я боролся с сумасшедшим желанием набрать ее номер и сказать обо всем, на что не решился за весь сегодняшний день. Я хотел бы сказать, что не представляю больше своей жизни без нее, что она нужна мне и я на многое готов, чтобы она оказалась рядом, но в то же время понимал, что сделав это, буду выглядеть последним глупцом. Вряд ли подобными речами я смогу вызвать в ней хоть что-то, кроме унизительной жалости.

Пока я рассматривал ее лицо, репортаж закончился. На экране уже появился другой корреспондент, а я по инерции все пялился в светящийся в моих руках прямоугольник. Сняв в конце концов наушники, я сунул его в карман и вытянулся на раскладушке во весь рост. От охватившей меня безысходности хотелось лезть на стену.

— Пап, все нормально? — спросила Терри.

Она подошла и выжидательно встала рядом. Смысл ее вопроса дошел до меня не сразу. Кое-как выдавив улыбку, я в очередной раз повторил себе — дочь самое важное, что у меня есть. Я должен позаботиться о ней, все остальное второстепенно.

— Да, детка. Думаю о том, что нам предстоит завтра. — Я протянул к ней руку и, не особо рассчитывая на согласие, позвал: — Иди сюда, посиди со мной.

К моему удивлению, она тут же забралась ко мне на раскладушку и удобно устроилась рядом.

— Как твое плечо? Тебе очень больно?

— Ерунда, — отмахнулся я. — Айлин отлично меня подлатала, так что скоро я о нем и не вспомню.

После короткого молчания она задумчиво протянула:

— Значит теперь мы будем жить на юге… Интересно, как долго? Если честно, я совсем не хочу уезжать. Мы ведь вернемся сюда к зиме, да?

В ее голосе сквозила безысходная тоска. Терри уже сейчас думала о друзьях, с которыми придется расстаться, о школе, о нашем доме, однако я догадался, что она думает также и об Анне. Ее могила находится за городом и мы часто ее навещаем, но если уедем, делать этого станет некому.

— Я тоже совсем не хочу, Терри, но, думаю, когда мы уедем, военные быстро ликвидируют всех зараженных. Может, месяц-два, а потом мы вернемся.

Я пытался говорить с уверенностью и в конце даже натянуто улыбнулся, хотя прекрасно понимал, насколько неправдоподобно моя улыбка выглядит.

— Тогда мне придется идти в новую школу? — с досадой произнесла она.

— Скорее всего. Нужно будет немного потерпеть без твоих друзей, но ты справишься, я знаю.

Слегка дернув ее за прядь волос, выбившуюся из заплетенного на затылке хвоста, я вновь улыбнулся.

— Ай! Папа! — тотчас недовольно вскрикнула Терри. Убрав прядь за ухо, она надолго задумалась, но затем серьезно спросила: — Мы заедем завтра к маме? Я хочу попрощаться.

— Конечно, детка. Непременно заедем.

Она затихла. Минут через десять я услышал, что дыхание ее замедлилось, стало размеренным, ровным. Терри крепко спала, я же продолжал смотреть в потолок и думать обо всем, что еще предстоит сделать.

Я думал о том, насколько может хватить моих сбережений, о том, удастся ли найти работу, о новой школе, о вещах, что перед отъездом необходимо забрать из нашего дома и о тысяче других мелочей, лишь бы выгнать мысли о Марте из головы. Еще несколько раз я вставал, тихо ходил по подвалу, затем снова ложился рядом с дочерью. Рана ныла от тупой саднящей боли, кроме того, ужасно хотелось курить, но о том, чтобы подняться наверх, не могло быть и речи.

Забыться мне удалось далеко за полночь, но даже во сне мозг не переставал перебирать все проблемы, что так неожиданно свалились на мои плечи. От этих беспорядочных, обрывочных, больше походящих на бред больного шизофренией сновидений я часто просыпался и, стараясь не разбудить Терри, менял положение затекшего тела. Вдвоем спать на узкой раскладушке было не очень удобно, но почему-то в эту ночь мне не хотелось от нее уходить.

Тихое сопение дочери успокаивало и словно бы примиряло меня со всем произошедшим. Оно как будто вселяло в меня слабую веру, что пока она рядом, все будет хорошо.

В шесть утра меня разбудил Роб. В подвале было душно, горел слабый свет ночника. До рассвета оставалось немногим больше часа. Еще не до конца очнувшись ото сна, я взглянул на экран телефона и обнаружил, что от Марты пришло два сообщения. Она писала:

«Джон, я не приеду. Все с TNC срочно уезжают на север, мы будем продолжать работу там. Я должна быть с ними. Прости».

И второе:

«Напиши, как устроитесь на новом месте. Ничего не обещаю, но, может быть, у меня выйдет ненадолго вырваться к вам. И еще кое-что. То, что произошло между нами, для меня тоже имеет значение».

Первым моим побуждением было заорать во всю глотку и разбить мобильник о стену. Несколько долгих минут я сидел на раскладушке, запустив пальцы обеих рук в волосы, и прилагал огромные усилия, чтобы сдержаться. Меня переполняла злость.

«… Имеет значение… может быть, выйдет вырваться… может быть, но ненадолго… ничего не обещаю… я должна быть с ними…».

Эти строчки все крутились и крутились в моей голове, пока я не сказал себе, что все случившееся между нами было абсурдом. У нас в любом случае ничего бы не вышло и, пожалуй, даже к лучшему, что все завершилось именно так. Завершилось, едва успев начаться. В конечном итоге я убедил себя, что Марта осталась в прошлом.

Ближе к полудню пришла хорошая новость. Пока я метался между школой Терри, домом и мастерской, мне позвонил адвокат. Он сообщил, что с меня сняты предъявленные обвинения, а в ближайшие дни на мой счет вернут внесенный ранее залог. Теперь я был свободен, но, откровенно говоря, не испытал тех чувств, какие должен испытывать человек, которому светило двадцать лет тюрьмы. Я воспринял эту весть так спокойно, словно меня всего лишь оповестили об испортившимся прогнозе погоды или другой малозначащей ерунде.

Покончив со всеми приготовлениями, в двенадцать дня мы отъехали от дома Холдеров и только к шести вечера выбрались за карантинную зону. К девяти позади осталось около пятисот километров пути, многокилометровые пробки, стычки с полицией и изрядно потрепанные нервы. Я был полностью измотан, но и Терри, и Роб с Айлин также нуждались в отдыхе, вот только поиски ночлега превратились для нас в бесконечный изнурительный марафон.

Колеся по дорогам, мы объезжали один отель за другим и в каждом встречали одинаковую картину — все они были переполнены такими же беглецами от зараженных тварей, какими являлись мы сами. К тому моменту за окнами машины давно опустилась глубокая ночь. Она принесла с собой холодный, сырой туман и абсолютно непроглядное, без единой звезды небо, ночевать под которым ни у кого из нас не возникало желания. Но все-таки нам повезло.