Рина Райт – Это по любви (страница 44)
Слово “рассылка” повисает между нами тяжёлым камнем. У меня внутри всё сжимается в холодный комок. Снова чувствую себя мерзкой, грязной, униженной.
— Я не хотела, чтобы ты это видел, — говорю тихо.
— Но я видел, — отвечает он так же тихо. — И мой отец видел. И партнёры видели. И люди, которых я даже не знаю. И это… — он на секунду прикрывает глаза, будто проглатывает ярость, — это был пиздец.
Я уже даже не морщусь от мата, потому что понимаю: иначе это не выразить. Это простая истина.
— Почему ты мне не сказал? — спрашиваю, и голос всё-таки дрожит. — Почему ты молчал, Никита?
Я ненавижу эту дрожь. Ненавижу, что до сих пор хочу услышать от него “прости” так, будто это может вернуть мне почву под ногами.
Он смотрит прямо, не отводит взгляда. В этом взгляде нет привычной уверенности — только усталость и какая-то жёсткая честность, которая пугает больше, чем злость.
— Потому что я надеялся, что до тебя не дойдёт, — произносит он. — Я хотел сам всё решить. Удалить. Прижать. Перекрыть каналы. А потом уже… говорить.
Он перечисляет это как план операции. И это так в его стиле.
— То есть ты решил за меня, — отзываюсь горько.
— Да, — не отрицает. — Решил. И это моя ошибка, Ника.
Я глотаю. В груди стягивает. Мне хочется бросить: “ошибка — это я”, но я не позволяю себе очередного унижения.
Пальцы сами сжимаются на чашке, и я чувствую, как керамика обжигает ладони. Вроде чай уже остыл, но мне всё равно жарко.
— Я его ненавижу.
Никита резко сжимает ладонь на столе в кулак. Кожа на костяшках натягивается.
— Мне хочется найти его и…
— Не надо, — перебиваю сразу. — Я подала заявление на Макарова.
Он замирает.
— Ты подала заявление? — переспрашивает, и в голосе на секунду прорывается не контроль, а удивление.
— Да, — киваю. — По сто тридцать седьмой. И приложила всё, что было: запись, скрины, ссылку.
Пауза. Он смотрит на меня так, будто не знает, гордиться или злиться.
— Молодец, — говорит наконец. — Ты всё сделала правильно.
И эти слова почему-то отзываются во мне теплом. Как будто он признал: я не маленькая девочка. Я могу. Я умею защищаться. И это тепло опасное — потому что оно снова тянет меня к нему.
Я делаю вдох, собирая себя по кускам.
— Чай остынет, — киваю на его кружку, и Янковский делает глоток, а после в два укуса съедает бутерброд с сыром. Смотрю, как он жуёт. — Может, тебе разогреть второе? Овощное рагу с мясом.
— Не сейчас, спасибо, — допивает чай в два больших глотка и ставит пустую кружку на стол.
— Ты сказал, что с Олей временно. А сколько это?
Он сдвигает брови, будто прямо сейчас считает сроки и риски, как всегда считает.
— Несколько госконтрактов плюс пара сделок, — отвечает. — Плюс банк. Отец хочет закрыть год без провалов, иначе партнёры из Эмиратов… — он запинается и, видимо, понимает, что мне плевать на детали. — Короче, мне нужно время, чтобы закрепить позиции.
— Звучит долго, — произношу глухо.
— Знаю, — выдыхает он. — Но если ты вернёшься со мной, всё будет проще.
Качаю головой.
— Проще не будет. Ведь ты и Оля, — констатирую, — для всех будете официальной парой.
Он молчит секунду. И это молчание — честнее всего.
— Да, — отвечает. — На публике — да. Но дома я буду весь твой.
Я откидываюсь на спинку стула. Внутри вдруг становится очень пусто и очень ясно.
— Никита, ты понимаешь, что хочешь от меня слишком многого? — спрашиваю, глядя ему прямо в глаза. Не для упрёка. Для фиксации. Чтобы он сам это произнёс и услышал.
— Понимаю, — отвечает он низко. И в голосе наконец появляется то, что я помню: голое мужское упрямство, без дипломатии и схем. — Но я хочу тебя. Я хочу быть с тобой. Засыпать и просыпаться только в твоей постели.
Как же мне хочется ему поверить. Отпустить обиду, прогнуться под обстоятельства и просто быть с ним — так, как было в Москве, когда мир сужался до нашей квартиры, кофе по утрам и его ладони на моей талии.
Но я не могу.
Больше я так не могу.
Я уже однажды прогнулась. Сначала под Глеба. Потом под Янковского.
И каждый раз платила собой.
Больше я так не поступлю.
— Я не могу так, — прикусываю нижнюю губу и прикрываю на пару секунд веки. Голос выходит тише, чем хотелось бы. — Прости, но я не могу, — добавляю уже устало, — я не умею делить мужчину. И не хочу учиться.
Он подаётся вперёд, будто хочет сократить расстояние, но останавливается — не решаясь дотронуться. И в этот момент я впервые считываю в его взгляде что-то похожее на любовь: нежность и потребность.
Мне кажется, что сейчас он готов сказать эти слова вслух. Но Ник их не произносит. Вместо этого говорит тихо, почти шёпотом:
— Два месяца, Ника. Дай мне два месяца.
Глава 52
У меня внутри всё замирает.
Два месяца.
В голове тут же всплывает календарь.
Два месяца — это шестьдесят один день и почти девять недель. Я даже не знаю, зачем мозг так цепляется за точные цифры, будто арифметика способна приглушить боль. Будто если разложить это на дни, станет проще дышать.
Слишком долго, чтобы потерпеть. Слишком долго, чтобы не сойти с ума от ожидания, от его звонков, от мысли, что где-то рядом с ним другая.
И слишком коротко, чтобы по-настоящему изменить жизнь: выйти из этих фиктивных отношений, разрулить бизнес, не разнести всё вокруг.
Или всё это возможно?
Два месяца — компромисс. Но готова ли я к нему?
Я молчу.
С одной стороны, я готова послать его с этой просьбой обратно в столицу. Сказать: “Два месяца — это твой срок, не мой. Я не запасной аэродром”. Сказать всё то правильное, что должна сказать женщина, которая уважает себя.
Но с другой… меня что-то удерживает.
Не слабость даже — нет. Скорее память тела. Память о том, как с ним спокойно, когда он рядом. И страшная честность:
Делаю вдох — медленно, глубоко, чтобы не сказать лишнего на эмоциях.
— Что мне делать эти два месяца? — спрашиваю наконец.
— Всё, что захочешь, — отвечает он, тяжело сглатывая. — Я прошу лишь дать мне время всё решить. Пожалуйста. Единственное, о чём я прошу: не ставь точку сейчас.
Я смотрю на него — и понимаю, что он тоже не железный. В нём много упрямства и контроля, да. Но сейчас в его глазах появляется блеск, который похож на страх потерять. И он настоящий.