Рина Пензина – Анклав (страница 1)
Рина Пензина
Анклав
«Лучший способ удержать заключенного от побега — сделать так, чтобы он никогда не узнал, что находится в тюрьме"
Ф.М. Достоевский
Предисловие
Я не помню, чтобы где-нибудь в этом городе было подобное место. Думаю, во всем мире нельзя было найти такое удивительное сочетание гедонистических традиций. Не припомню также, чтобы я видел где-то их рекламу — ни малейшего намека на то, что это заведение когда-либо существовало. Как и сейчас. С трудом можно найти хоть единственное подтверждение тому, что оно было реальным. Никогда мне не приходилось писать о подобном, никогда мне не приходилось подобное чувствовать. Вы знаете это чувство? Психологи называют его "когнитивный диссонанс". Оглянуться назад без легкого ощущения дрожи по всему телу, некой эйфории, иллюзорности бытия — исключено. Даже по истечении нескольких лет дух по-прежнему захватывает: как сейчас помню невообразимое фойе, уникальные картины, костюмерные, мужчины, женщины.
У этого заведения было пять нерушимых правил. Если ты отказывался их принимать — тебя не впускали. Если ты их нарушал — путь туда был закрыт навсегда. Нарушали немногие. Позволить себе хоть малейшее отхождение от правил — значило потерять всё. Мне это напоминало тот самый общедозволенный тип правового регулирования: разрешено все, что не запрещено. Ты был вне закона, вне реального времени, вне социальной жизни, но ты был скован этими пятью правилами, которые давали тебе все и оставляли тебя ни с чем одновременно.
Правила были довольно просты:
1.Ты ограничен во времени.
2.Ты не можешь взять с собой, ничего кроме себя.
3.Ты не имеешь права пользоваться оружием.
4.Ты абсолютно трезв и чист перед посещением.
5.Ты должен сохранить тайну посвященного.
Я мог бы раскритиковать каждое из этих правил. Ведь каждое из них делало тебя слабаком, уязвленным до такой степени, что каждое утро ты завтракал собственным самолюбием. Ты не мог сделать ничего со своей участью, кроме ее принятия. Посетив это место единожды, ты был навеки связан. И более потому, что сам того желал. Не было тех, кто после первой ночи сбегал обратно в свою стабильную жизнь. Все хотели вернуться. Это была зараза. Зависимость. Чума, которая вырубала всё на своем пути. Каждый из нас был доволен своим положением. Лица сияли улыбками и томились ожиданием окончания язвительных часов дня, пока, наконец, не наступал заветный час, когда вибрировал браслет, и открывались все двери.
Там я повстречал множество удивительных людей, однако вряд ли бы мы узнали друг друга, встретившись в реальной жизни. Это была мораль данной сказки. Никто ничего не знал. Никто не мог узнать. Есть вещи, которые ты принимаешь такими, какими они являются. "Анклав" был одной из таких вещей. "Анклав" действительно был отдельным государством внутри общепринятого. Настолько заразительной была его энергия, что иная жизнь не представлялась возможной.
Я убежден, что если не расскажу об этом, то вряд ли хоть где-то останется весточка, заметка или пара слов о том, что так жадно любили тысячи из нас; что уверенно и медленно, но с упоительной заботой, каждый день разрушало наши жизни. Ты терял всё. Ты носил на шее веревку, которую нежно любил, и по мере носки ты все больше обматывал ею все свое тело. Впоследствии твои движения становились все скованнее. Ты не мог ничего, особенно не мог остановиться. Пока наконец эта веревка не начинала душить тебя — только тогда ты начинал сопротивляться, однако по законам жанра уже было поздно. Мои личные дьявольские силки. Ты живешь в постоянной агонии, чтобы протянуть до назначенного браслетом часа и получить желаемую дозу наслаждения и абстракции.
Это не было жизнью. Это было сказкой для всех нас. Всех тех, кто таинственно и беспрекословно был связан клятвой. Даже в эту минуту я по-прежнему страшусь, что лакеи "Анклава" обо всем узнают. И непременно накажут меня за то, что я собираюсь изобличить их на этих страницах.
Разум знает, что это невозможно. Все кончено. "Анклав" исчез с лица земли. И это самое справедливое, что могло с ним случиться. Но отчего-то на этих листах мне видится неизбежность. Я рассказываю об этом, отчасти затем, чтобы снова туда вернуться. Чувствую, как это место старательно засасывает меня в свою магическую пучину. Закрываю глаза.
Глава 1. Знакомство с собственным бесом
Я родился в маленьком провинциальном городе. Звучит как начало любой истории, верно? Мой отец работал на государственной службе, мать занималась организацией свадеб. Так я и рос, вечно переезжая из города в город со свадебными лентами в руках. Мы были все равно что кочевники, и лишь отдаленно напоминали семью в традиционном понимании. Последствием чего во мне закрепились: отсутствие привязанностей и постоянная жажда приключений. Я полагаю, вышеперечисленные аспекты и повлияли на то, что в один прекрасный день отец изменил матери на одной из тех самых свадеб, что так прочно вошли в нашу жизнь. Какая ирония! После описанного инцидента мама перестала верить в любовные узы и подала на развод. Отца в очередной раз перевели в другой город. Какое-то время он еще проявлял видимость интереса к нам. Впрочем, и это быстро кончилось. Что касается матери: она открыла собственное свадебное агентство, разделив полномочия между нанятыми сотрудниками, и укатила в закат с одним молодым пареньком. Отношения между нами сложились самым поверхностным образом. Встречаемся мы редко, в основном на семейных торжествах, которые я, по возможности, стараюсь упускать.
С тех самых пор и я не верю в семью. Все. Всем. Всегда. Мне на самом деле крупно повезло: я не склонен к теплому нежному чувству и не тешу себя надеждами о чудесах вечной любви. Напротив, я убежден, что люди — так себе человечество. Этот мир пугает меня. Чем дольше я живу, тем более выражен испуг. В детстве ты только познаешь мир, и потому он не выглядит устрашающе. Каждое движение, слово, поступок — в диковинку. В подростковом возрасте все твои чувства и эмоции обострены донельзя, потому ты становишься бесстрашным.
— "Тебя проводить?"
— "Нет, я бессмертная".
И это всерьез, она говорит. Впрочем, далее мы все взрослеем. Взрослеть — это значит обращать внимание на вещи, которые ранее казались незначительными. Следовательно, я не питаю диккенсовских надежд на людской счет. Это все упрощает. Полагаю, этого описания достаточно для поверхностного знакомства со мной. Перейдем же к более любопытной части.
Итак, два года назад я в пух и прах разругался с Розой. Очевидно, что эти отношения изжили себя давным-давно, ведь они держались на слишком тонкой леске совместного проживания и привычки. Не желая выслушивать ее девчачьи доводы, я покинул помещение. "Не к спеху — быть успешным" — все, о чем я думал сейчас. Мы познакомились с Розой, будучи еще детьми. Это было нечто вроде того, что люди называют первой любовью. Я же полагаю это всемирное заблуждение. В первый раз в школе дергаешь девчонку за косички, она пинает тебя своей грациозной ножкой что есть силы. Потом вас фиктивно женят ваши одноклассники. Спустя годы вы случайно встречаетесь уже взрослыми, а у нее все еще сильные ноги — сами понимаете. Не зря говорят "все идет из детства". Вы начинаете жить вместе. Совместный быт. Иллюзорные фантазии о детской любви превращаются в суровую ежедневную мозговыносячку. Не совсем литературное слово. Согласен. Но что поделать? И вот я здесь, убегаю от самого себя. Вот и вся наша с Розой история.
Смеркалось. Медленными движениями вечер прикладывал острие ножа к сонной артерии дня. Было в районе восьми часов. Я был утомлен. Раздавлен. Я не знал, чего хочу, куда иду и что делаю. Неторопливо переступая ногами по мокрому асфальту, я волочился по аллее мимо влюбленных парочек, голодных голубей, пьяных компаний. Мой рассудок был затуманен. Я не хотел пить, не хотел жить, не хотел ничего. Роза в течение первых пятнадцати минут активно штурмовала мой телефон, однако спустя время все же сдалась. Это успокаивало меня. Отсутствие объяснений. Нежелание защищаться. Мысль о смысловой составляющей тщетности бытия меня не оставляла. Минутой позже я осознал, что заблудился в неисследованной мною прежде части города. Остановившись, я решил оглядеться вокруг. Было туманно и холодно. Мне пришлось смириться с собственным незнанием и поддаться течению времени. Не знаю, как долго я блуждал среди этих безликих стен. Мою дезориентацию в пространстве нарушил шорох. Я обернулся. Складывалось ощущение, будто кто-то тащил по асфальту шуршащий мешок. Я двинулся на звук. Он был поблизости. Дойдя до ближайшего поворота, в надвигающемся очертании ночи я заметил кусок ткани. Это он так тщательно скреб асфальт. Я прибавил шагу, чтобы рассмотреть картинку. Это был силуэт, наводящий на меня странное ощущение беспокойства. Более всего это напоминало театральный костюм. Будто сегодня Хэллоуин или Вальпургиева ночь. Платье шероховатое и (насколько я мог видеть в сумерках) белое — медленно продвигалось в сторону канала. Неожиданно для меня платье обернуло круг, и я узрел на лице маску. Я сделался обездвиженным, словно памятник посреди этой узкой улицы. Никогда я не пребывал в подобном ступоре. В пяти шагах от места, где я стоял, остановилась женщина. Она плавно приподняла свою руку и поманила меня к себе пальцем. Я опешил, тихо спросив, чего от меня желают. Затем послышался звонкий смех, а силуэт платья принялся убегать от меня. По инерции я устремился за тем, что так жизнерадостно звучало и натирало асфальт. Спустя три поворота таинственная незнакомка остановилась, не оборачиваясь. Я вновь будто окаменел.