Рина Осинкина – Смерть и креативный директор (страница 28)

Он был уверен, что одержал победу, когда уговорил Алку выйти за него. Позже понял, что это она выиграла последний раунд, заставив себя уговаривать. В этом заключалась коноваловская ошибка, роковая, ничем не исправимая, которая и закрепила роли в семье: он – вечно огрызающийся подкаблучник, она – ухмыляющаяся и торжествующая змея. Совершенно неестественное для Коновалова положение, и сохранялось оно исключительно потому, что прикипел он к своей стерве, так прикипел, что вырваться сил не было никаких. Год прожил с ней, второй пошел, а у него все еще скулы сводило при виде ее наготы. А когда и если Алка отправлялась в творческую командировку сроком на неделю, злая тоска накатывала, которую он водкой глушил.

Сказать по правде, супруга к столичной арт-элите принадлежала весьма опосредованно – она занимала должность ассистентки костюмера при дворце культуры муниципального масштаба. Деньги за работу получала копеечные, ну а пыль, которую так ловко пускала в глаза мужикам, – и Коновалову, в частности, – стоила ей нескольких невыплаченных кредитов. Не герцогиня, короче, какой казалась ему раньше.

До замужества она проживала с маменькой и младшей сестрой в малогабаритной квартире блочной пятиэтажки на юго-западе Москвы, страстно мечтая о собственном жилье, но, за отсутствием нужных денежных средств, дальше мечтаний дело не шло.

Капитан полиции Коновалов, владеющий с матерью на двоих трехкомнатной квартирой в Сокольническом районе, был для «театральной дизайнерши» отличной партией, однако ровно до тех пор, пока в ее голове не вспыхнула идея нового и более фееричного варианта.

Но сначала она разобралась с коноваловской трешкой. Алка настояла на разъезде со свекровью, что, в принципе, было объяснимо и отчасти грамотно. Согласившись с ее резонами, мать и сын опустошили свои кубышки, чтобы осуществить приемлемый обмен. Ни молодая жена, ни теща финансового участия в проекте не принимали – за отсутствием финансов.

Анна Ильинична, в результате манипуляций с недвижимостью, сделалась владелицей однокомнатной квартиры, супруги – двухкомнатной.

В скором времени теща, оставив жилплощадь за младшей дочерью, по рабочей визе выехала в Милан, предварительно списавшись с итальянцем-работодателем, который желал русскоговорящую бонну для трех своих чад.

На третий год супружества у Коноваловых родилась дочь.

Когда Макс увидел это крошечное существо на пеленальном столике – с беззубым ротиком, сморщенным личиком, скрюченными ручками-ножками и толстым пузиком, – такая любовь его пронзила, не отпуская больше никогда, что не узнавал себя и временами пугался: а нормально ли это для мужика? Обвыкнувшись с тяготой щемящего чувства, успокоился, махнув рукой на выверты психики, но за Настю начал бояться всегда и постоянно.

И вот, когда малышке исполнилось четыре года, Алла заявила о своей идее. И не идея это уже была, а сформировавшееся намерение.

Незадолго до этого они получили весточку от Алкиной мамаши. Задним числом она сообщала о недавно состоявшейся собственной свадьбе. Теща вышла замуж за работодателя, сумев разбить крепкую итальянскую семью и внедриться в нее уже в качестве хозяйки дома, а не наемной прислуги.

Макс решил, что, потому не спешила она уведомить их о знаменательном событии, что не желала приглашать московских родичей на ритуал. Возможно, ее супруг отличался скупостью, а новобрачная не хотела конфликтов в начале супружеской жизни.

Узнав о переменах в мамкиной судьбе, Алла задумалась.

По прошествии месяца сообщила: «Я получила приглашение в Германию на три месяца. От Тимофея Полянского, я тебе про него рассказывала. Ну, как не помнишь? Я с ним на днюхе у Адели Черкасовой познакомилась, ты еще тогда отказался со мной идти, потому что, видите ли, не захотел Настьку отправлять на ночь к бабке. Молчу, молчу, ты был прав, я не права. Зато сейчас для нас всех открылась отличная перспектива. Объясняю, не горячись. Сначала нам с тобой нужно оформить фиктивный развод. Фиктивный! Не надо так на меня таращиться! И брак будет фиктивный. Как с кем? С Тимофеем, естественно. Когда я обустроюсь в Берлине, тебе приглашение пришлю. Ты тоже там женишься фиктивно. Мы с Тимкой подберем для тебя какую-нибудь фрау. Это же совершенно другой мир, Максим! Цивилизованный, развитый экономически, культурный! Там даже на пособие по безработице можно существовать лучше, чем здесь на твою зарплату».

Она выжидательно на него посмотрела.

После долгой паузы Макс произнес:

– Настенька, естественно, останется со мной.

– Так ты согласен? – живо спросила Алла, вычленив для себя главное из сказанного мужем.

Он сплюнул на пол возле ее туфли.

Она улыбнулась.

Хорошо, что у нее хватило ума в порыве радости не кинуться мужу на шею.

Через неделю Алла собрала чемоданы и отправилась к «фиктивному жениху» в его съемную квартиру в пригороде Берлина. Пресно и по-деловому они распрощались. Хотя поначалу Алка взялась тараторить, обещая часто писать и звонить. Ему было безразлично.

На душе было погано, как будто надругались над ней, горемычной, как будто осквернили. И смотреть на дочурку он теперь не мог без острой сердечной боли. Чувствовал себя виноватым перед ребенком, и, конечно, был виноват. Ведь это он выбрал своему будущему ребенку такую родительницу.

Через два месяца их развели. Максим приложил все старания, чтобы Настю оставили ему. Как выяснилось позже, можно было бы и не стараться особо – Алка брать дочь не рвалась. По службе из-за всей этой судебной мутотени – а, по большей части, из-за Алкиной эмиграции, – начались неприятности, но не это было главным. Нужно было переналаживать быт, а Максим даже в мыслях не держал подкинуть Настю своей матери.

Он справился. Мать, конечно, помогала, подстраховывала везде, где требовалось подстраховать, но Настенька все же росла при папке, а не при папкиной маме.

По прошествии полугода Алла наведалась в Москву. Навезла какого-то дешевого европейского барахла в качестве подарков, из двух пакетов выгрузила яркое шмотье прямо на диван. «Убери, – сказал Макс. – Отдашь сестрице. Зачем явилась?» «Я соскучилась!» – сказала обиженным тоном бывшая. Он не поверил. «И не собираюсь я к Инке. Я у тебя погощу», – добавила Алла знакомым капризно-уверенным тоном. Правда, ее голос подвел, вздрогнув слегка в конце фразы.

«Щас, – сказал он язвительно. – А то как же» и принялся запихивать вещи обратно в пакеты.

Настюша в тот день с бабушкой на спектакле была – у Образцова «Кошкин дом» давали. Про нее Алла так и не спросила.

Оказалось, бывшая приехала претендовать на часть жилплощади их совместного жилья, точнее – желала получить финансовую компенсацию в обмен на отказ от своей доли. Пригрозила, что будет судиться, если он заартачится.

Денег у Коновалова не было, двухкомнатную квартиру пришлось срочно продать, взамен приобрести однушку, куда они с Настей и вселились. Разница от купли-продажи отошла бывшей.

Вручая наличные, Макс спросил с язвительно: «Не хочет тебя в жены задарма герр Полянский? Надо же, какая меркантильная скотина».

Щеки бывшей сделались пунцовыми, глаза – злыми.

Она сказала твердо:

– Это нормальный европейский подход. И, кстати, заметь: теперь я не буду чувствовать себя ему чем-то обязанной.

– А мне и моей матери ты не будешь чувствовать обязанной? А виноватой перед Настюшей?

– О ребенке я позабочусь! – почти взвизгнула она. – Скоро я заберу Настасью к себе.

– А вот это ты видела? – сунув ей под нос смачный кукиш, зло вопросил Коновалов. – Проваливай.

Она приезжала потом еще несколько раз, уже в качестве вновь замужней дамы, и Коновалов не мог ей запретить – она имела право на встречи с ребенком. Однако ни в детское кафе, ни в парк аттракционов, с желанием устроить из своего приезда праздник, она дочь не водила. Для Алки хватало кратковременного, не более часа, пребывания в квартире, чтобы выгрузить на дочкину кроватку привезенные в подарок платьишки, маечки и пижамки, и слащавым голосом поспрашивать, какие песенки и стишки разучивают ребятки в детском саду.

В связи с этим у Макса сложилось и окрепло впечатление, что Алкины набеги были промотивированы чем-то иным. Чем-то отличным от заявленной версии, что она якобы скучает по дочке. А, например, стремлением подпитать «легенду», что ее немецкий брак – все-таки фиктивный. Или попыткой сохранить влияние над бывшим мужем – чисто на всякий случай, чисто про запас.

И с чего она решила, что оно осталось, это ее влияние?

Ну, что же, с самовлюбленными стервами такое случается.

Вся его былая привязанность сдохла в конвульсиях в течение одной бессонной ночи, наступившей после того дня, когда она заявила ему о своей многоходовке, сшитой белыми нитками лжи. Потому он не стал ей перечить, и удерживать ее не стал, и упрашивать – а это уж тем более.

Говорят, любовь трансформируется в ненависть в один шаг. А если не возникла ненависть? Если, кроме презрения, никаких чувств к жене, поменявшей одну постельку на другую в поисках сладко-легкой красивой жизни, не появилось? О чем-то существенном это говорит?

Пожалуй, да. Говорит. Особенно если учесть, что, помимо уязвленного самолюбия, он испытывал жгучий стыд и злую досаду.

Не было любви, дружок, никакой, даже на копейку. А была унизительная зависимость самца от своей самки и идиотское самодовольство оттого, какая она у него классная – хоть на подиум, хоть на эстраду. Совсем не то, что ваши коровы, мужики.