Рина Осинкина – Смерть и креативный директор (страница 20)

Разговор завершать было рано – пусть овца дурацкая закончит свое дурацкое оперативно-следственное мероприятие и спустится вниз. Поэтому, приметив на краю журнального столика кожаную папку необычного формата, майор бесцеремонно подтянул ее к себе. Взвесил предмет на ладони, приподнял брови, вопросительно взглянул на чиновника.

– Не хотите ли ознакомиться? – любезно произнес тот, забирая у него вещь, после чего расстегнул зажимы и вернул майору в распахнутом виде.

Папка оказалась альбомом с кляссером внутри, по прозрачным кармашкам которого со всем почетом и уважением были разложены потемневшие от времени медяки.

– Ого, – проговорил Коновалов. – Коллекционируете?

– Да, знаете ли… Имею такую слабость. Но мне в этом отношении все же повезло: не на серебро подсел, а всего лишь на медь, да и то мешочную.

– То есть? В каком смысле мешочную?

– Все очень просто, господин Коновалов, предельно просто. Если монета была в ходу, иными словами – ею расплачивались, отчего она сделалась битая, лысая, с царапинами и прочими погрешностями, то называют такую мешочной. А существуют еще и коллекционные, но стоимость их ого-го, на порядок выше. От тиража цена тоже зависит, или, например, от дефекта монетного двора, такое бывало в практике. А мои монетки – баловство дилетанта, не более того.

– Зачем же вы их собираете? – не понял Коновалов.

– А вы извлеките какую-нибудь, я вам вот николаевские три копейки советую девятьсот третьего года. Покрутите в руках, пощупайте. Ну, как? Пробирает?

Коновалов, чувствуя себя идиотом, над которым скрытным образом насмехаются, извлек и покрутил, но ничего этакого не почуял и раздосадованный сунул монетку обратно.

– А я вот отдыхаю так с ними, – вздохнув о своей слабости, проговорил Михеев, возвращая альбом на столик.

После небольшой заминки спросил осторожно: – Может быть… рюмочку чая?

– За рулем, – вздохнул Коновалов.

– А с собой? – вкрадчиво поинтересовался Михеев. – Коллекционный, доставлен прямо из Новой Аквитании…

– Дамочка увидит, – с сожалением в голосе пояснил отказ Коновалов. – Глазастая. Мне разговоры на новом месте ни к чему.

– Она, что же, из… «барабанщиц»? Донести может? А не похожа…

– Кто ее знает, из каких она. Но лучше не рисковать. А за предложение спасибо. Однако, задерживается она что-то. Не заблудилась бы в переходах, а господин Михеев? В сложных лабиринтах вашего особняка? Наберу ей, пожалуй.

Он не успел.

Со второго этажа донесся пронзительный, истошный визг. Душераздирающий, от которого кровь в жилах повидавшего виды мента заледенела.

Он быстро взглянул на Михеева. Тот застыл в явном испуге. Потом оба, как по команде, сорвались с места и кинулись к лестнице на второй этаж.

Когда они гуськом – Михеев первым, Коновалов вторым – бежали вверх по деревянным ступенькам, им навстречу ударил звероподобный выкрик «Ха!». По спине у мужчин побежали мурашки.

Неспешным шагом Олеся прошлась по коридору первого этажа, прислушиваясь к своим впечатлениям и запоминая интерьер. И в библиотеку нос сунула, и в маленькую гостиную. Поднялась по лестнице на второй. Здесь ей нужна была служебная комната – предположительно кастелянская.

Ей с опозданием подумалось, что, если помещение все еще опечатано, она не сумеет получить представление о месте убийства, а значит, результат ее сегодняшнего демарша будет ничтожным.

Хотя напрасно она беспокоится. Для разговора с прислугой Михеев без колебания направил ее сюда, разве он мог ошибиться?

Возможно, бумажки с печатями самовольно содраны, и кулинар не только кулинарит, но и одежду хозяйскую починяет, но и сорочки отглаживает на большой гладильной доске, чем сейчас и занят в дальней по коридору комнате.

Если так, их знакомство будет весьма кстати – Николя у нее тоже числится в подозреваемых. «Легенда» у Звягиной железо-бетонная, прикрытие, в лице майора МВД, еще более надежное, поговорит с поваром, вопросы дежурные ему задаст, осматривая с непринужденным видом интерьер, и отбудет восвояси, не забыв зайти в санузел на первом этаже и забрести, как бы по ошибке, в просторный пищеблок, который стена в стену с туалетом.

Бумажной ленты с казенными печатями на двери кастелянской не оказалось, даже обрывков, а сама дверь была слегка приоткрыта. Олеся, прежде чем войти, стукнула несколько раз костяшками пальцев по створке из дубового шпона, хотя створка могла быть и из массива ольхи, Звягина в этом мало разбиралась, но что это древесина, а не оргалит, было понятно – звук был твердый, специфический.

Раздалось зычное: «И кто там?»

Сочтя возглас за приглашение, Олеся вошла.

Женщина в синей форменной тужурке с белым отложным воротничком и таких же брюках, которая оторвалась от утюжки хозяйских рубашек, переключив внимание на вошедшую, широка была, как печь, да и росту немалого.

Поставив утюг на гладильную доску, богатырша оглядела Олесю и проговорила низким контральто: «Вы не новая хозяйка. Тогда – кто?»

– А что, имеется еще и старая? – с улыбкой спросила Звягина.

Никакого повара в помещении видно не было, значит, Михеев говорил именно об этой рослой тете, направляя «представительницу СПЧ» на второй этаж. Она, скорее всего, и есть кастелянша, которая, по неизвестной пока для Олеси причине, в день трагедии в особняке отсутствовала.

– Не старая, а прежняя, – хмыкнула большая тетя, продолжая смотреть на гостью выжидающе.

– Я из РОСПЧ.

– С откудова? – не поняла собеседница.

– Региональный отдел совета по правам человека. Документ показать?

Хоть бы не спросила. Врать придется, что оставила в другой сумочке, и это может все испортить.

– Да ну его, – отмахнулась та. – Чего хотели?

– Меня Олеся зовут. А вас?

– Любовь Сергеевна.

Да, немногословная она. Ну и ладно. В день убийства ее тут не было – значит, и полезных сведений дать она не может.

– Вам повезло, вас тут не было, когда гостью убили, – сказала Олеся.

– Ну. А разгребать потом мне пришлось. И неизвестно еще, кто больше насвинячил – он сам накануне, его гости или полисменты понаехавшие. Вы о чем хотели поговорить? У меня дел невпроворот.

Олеся поспешно сказала:

– Мы сигнал получили, что сотрудники полиции грубо со свидетелями обращались. Теперь ищем подтверждения. Вы же понимаете, человека оговорить легко, а мы за справедливость. Но могли и не оговорить, а как раз правду донести, тогда с сотрудников спросят.

– Погрозят пальчиком? – хмыкнула Любовь Сергеевна. – Я при всем том не присутствовала, но, что беспредельничали менты, подтверждаю.

– Это как это? – неприятно поразилась Олеся, в планы которой совершенно не входило заводиться с полицией на эту тему.

– А так это. Вы проходите, проходите внутрь, Олеся, не знаю отчества. Я вам покажу, чего ж на словах…

– Александровна, если вам так комфортнее, – сказала Звягина, затворив дверь и входя на территорию кастелянши.

Внутри все было так, как описала Татьяна: и стиральная машина по правой стене, и рукомойник, и вешалка для выстиранного и отглаженного белья у стены левой. Не было только раскладной сушилки посреди комнаты, ее место заняла гладильная доска с утюгом, исходящим паром.

В комнате было одно окно – в стене напротив входа. Вплотную к нему был придвинут стол со швейной машинкой, перед столом – допотопное компьютерное кресло. В левом от окна углу стоял крошечный журнальный столик, на котором теснились: керамическая кружка, чайник и овальное блюдо – вроде бы, с конфетами-ассорти в разноцветной фольге. Над журнальным столиком висела одноярусная книжная полка, а часть стены между полкой и окном разнообразили приколотые кнопками бумажные листы стандартного формата А4 с распечатанными то ли мишенями для стрельбы из пневматического пистолета, то ли картами звездного неба, весьма упрощенными на вид.

– Во-первых, – грохотала кастелянша, – у меня изъяли утюг, а я к нему привыкла. Таких сейчас не делают. Аркаша велел купить другой, но он – другой, понимаете, о чем я? Во-вторых, они совершенно по-хамски себя тут вели, прав ваш жалобщик. Разве можно хозяйничать там, где ты не хозяин? Перекладывать вещи с места на место, которые не твои? Практически – выбрасывать? Идите сюда, чего вы там замерли?

Подавив желание осадить михеевскую прислугу, дабы повежливее себя вела, как это Олеся всегда проделывала с тетеньками-продажницами, работая в «Путях и тропах», она молча обогнула гладильную доску и подошла к журнальному столику.

– Видите мои камушки? Вот эти камушки – видите? – вопрошала возмущенно кастелянша, тыча пальцем в блюдо с угощением.

А нет, не было это вкусняшками, ошибалась Татьяна, не рассмотрела в спешке. И Олеся ошиблась.

На небольшом подносе их желтоватого металла – латунь? бронза? – в россыпь лежали камешки размером от наперстка до кошачьего кулачка. Были среди них гладкие, хоть и неправильной формы, некоторые имели сколы, несколько из них – с фасеточной огранкой, и было ясно, что всё это ассорти – благородные минералы, и если не полудрагоценные, то поделочные точно.

А в самом центре поляны возлежал гигант бордового цвета, весь в узорчатых коричневых прожилках, зеркально поблескивающий округлыми боками и спинкой. Формой камешек напоминал компьютерную мышь, а размером был, пожалуй, раза в два ее больше.

Кастелянша с благоговением сняла его с подноса, приблизила к лицу, а затем, протянув ладонь с минералом в сторону Олеси, с надрывом спросила: