Рина Осинкина – Почти идеальная семья (страница 18)
Труп наглой девки, которую она так ненавидела. А рядышком с мертвым телом ненавистной Юлии Лепехиной валялся стальной блестящий молоточек из итальянского кухонного набора, которым так удобно отбивать антрекоты. Испачканный кровью и чем-то еще, тошнотворным и страшным.
– Ваша вещь? – равнодушно-деловым тоном спросил ее приземистый крепыш, бывший, видимо, старшим опергруппы.
Как она не заметила молоток раньше?.. Впрочем, хорошо, что не заметила. А то наделала бы глупостей и усложнила себе жизнь.
– Ну, – глухо проговорила Лера.
– То есть ваша? – решил уточнить старший опер.
Валерия прокашлялась и четко произнесла:
– Моя.
– А вещички в саквояже чьи? Тоже ваши?
– Наши, – опять угрюмо согласилась Лера.
Не то чтобы Бурова растерялась, но все мыслительные процессы в ее голове как-то замерли, не отзываясь на происходящее. Лера откровенно тупила, понимая, что тупит себе во вред, но ничего не могла поделать.
Позвонив в полицию, она выскочила из собственной квартиры в лифтовый холл и до приезда опергруппы там и торчала, не в силах просочиться внутрь мимо Юлькиного трупа. И молотка разделочного она не заметила, и сумку эту треклятую не рассмотрела.
В этой самой дорожной сумке, которой обычно пользовался Леонид для перевозки громоздкого спортинвентаря, теперь обнаружился его ноутбук, россыпь Лериных украшений из серебра – золото она не любила, – Лерин же айпад и почему-то тостер. Ручки сумки, вяло завалившейся набок, сжимала мертвая кисть мертвой Лепехиной-младшей.
– С потерпевшей знакомы? – тем же размеренным тоном задал следующий вопрос полицейский.
Он проводил взглядом носилки с телом, упакованным в черный пластиковый мешок, которые люди в униформе как раз подтаскивали к лифту, и вновь посмотрел на Валерию.
– Да, – процедила Валерия, а потом добавила через силу: – Это дочь моего мужа, Юля Лепехина, отчества не знаю. В смысле не знаю, что у нее в паспорте там написано.
– А в каких отношениях лично вы с ней состояли?
– В нормальных. В натянутых, – после паузы поправилась она.
– Вот, значит, как? – перехватил инициативу у начальства тощий блондин с оттопыренными ушами и тут же с иезуитской улыбочкой вопросил: – Значит, вы утречком домой заявились, а она навстречу чешет с вашим хабаром в котомке? Извиняюсь, с вашим добром? И что потом?
– Я же вам сказала! Я приехала, а она тут лежит мертвая!
– Ну, да, конечно… А откуда вы ехали, так, для справочки? И где, кстати, были на момент смерти? И кто может это подтвердить? – пригвоздил Валерию ушастый каскадом вполне ожидаемых вопросов. Наверное, в школе полиции он был отличник.
– Откуда я знаю, когда она умерла… – бесцветным голосом произнесла Лера.
Ее просветили. Примерно, навскидочку, в районе пяти утра, если судить по степени окоченения, но это не точно. Точнее скажет патологоанатом.
В районе пяти…
Валерия встрепенулась и, с благодарностью вспоминая зло-вредную Майку, рассказала в подробностях, где она была, что при этом делала и кто сие может подтвердить.
Слушали ее без восторга. А потом недовольным тоном спросили, где можно найти ее муженька и одновременно покойной Лепехиной папашу, с тем чтобы ему тоже задать несколько вопросов.
– А не знаю я, где найти моего муженька! – с веселым надрывом, на грани истерики, воскликнула Лера, однако, справившись с собой, продолжила почти спокойно: – В бегах муженек, вторые сутки как нету. Вот собралась в околоток заявление писать о пропаже. Примете на день раньше? По знакомству?
– Похоже, что он барышню-то и грохнул, а? – повернувшись спиной к Валерии, поделился мнением с коллегами старшой.
Тут Бурова взорвалась:
– Сначала исчез, потом заявился, грохнул и снова сбежал?! Вы хоть сами себя слышите? Ничего умнее придумать не могли?! Он не шизофреник!
Она еще что-то возмущенно выкрикивала, воплями стараясь заглушить страшную мысль о том, что как раз вчера вечером Леонид был дома и с кем-то трепался по телефону.
– Вы успокойтесь, дамочка, – устало проронил третий член опергруппы, кажется, это был криминалист. – Мы все версии рассмотреть должны. Работа у нас такая, понимаете? Вот встретимся с вашим супругом, пообщаемся, поинтересуемся его алиби… И вам вернем для экзекуции. Если, конечно, он непричастен.
Валерия вознамерилась произнести в ответ что-нибудь едкое. Что-нибудь, пробирающее до печенок, это она умела. Адреналин, который наконец прочистил ее извилины, собирался сослужить ей плохую службу – она забыла, что хамить полиции глупо и опасно. Хорошо, что ее отвлекло от рискованной выходки новое событие.
– Ваша вещь? – вновь задал Валерии базовый вопрос старший группы, поднимая на вытянутой руке, словно дохлую кошку, сумку-торбочку, кособоко приткнутую в углу около входной двери.
Валерия помотала головой и проговорила:
– Юлькина.
Опер принялся вытряхивать содержимое торбы на пуфик, стоящий возле галошницы.
С мягким стуком на кожаную обивку высыпались мелкие предметы женского обихода – пудреница, расческа, тюбик губной помады, пачка сигарет. Смартфон, втиснутый в стильный лаковый футляр. Засаленный на сгибах, велюровый, вишневого окраса, кисетик.
Развязав шнурок, стягивающий его горловину, опер извлек из тряпичного чрева мобильник, явно не новый. Хмыкнув, подцепил с пуфика дощечку смартфона.
– А зачем вашей девушке было нужно так много коммуникаторов? – поинтересовался он в пространство, но, понятное дело, адресуя вопрос именно Лере.
Та сдержалась, пропустив мимо ушей местоимение «вашей». Ответила спокойно:
– Смартфон ей Воропаев недавно подарил. Она пожаловалась, что мобильник потеряла.
– Выходит, нашелся?
Валерия пожала плечами. Он и не терялся, скорее всего. И скорее всего, опер это замечательно понял.
– Контактов всего три, – доложил начальнику ушастый, успевший разобраться со смартфоном. – Входящих нет, исходящие имеются, но мало. Малообщительная барышня оказалась. Кэп, а с мобильником глухо. Выключен, пин-код требует. Хотя… Дай-ка одну мысль проверю.
Он проворно вывернул кисет растрепанными швами наружу и после десятисекундной паузы торжествующе заявил, поднося тряпицу к физиономии командира:
– Во, взглянь. Цифири какие-то нацарапаны. Зуб даю, пин-код барышня записала. Ща мы это живо проверим…
Мобильник пин-код скушал. А когда довольный ушастый принялся нажимать крошечные клавиши с целью изучить журнал вызовов и контакты, телефон ожил окончательно и выдал незатейливую мелодийку рингтона.
– Ты смотри, как совпало, – удивился начальник группы и, несколько поколебавшись, протянул телефон Лере.
Она поняла, что от нее хотят, и, нажав на зеленую клавишу, а затем на громкую связь, произнесла «але», успев заметить, что на мониторе высветилось: «Килька звонит».
Из динамиков рванулся фальцет, визгливый, бесполый и неприятный. Трубка вибрировала раздражением, смешанным с основательной долей злорадства:
– Слышь, шалава, а ты доигралась! Конкретно доигралась! Диман сказал, что слил тебя Скуле и что теперь тебе никакой папашка не поможет!
И все. Короткие гудки.
Опер взял мобильник из Лериной ладони и задумчиво постучал им себя по лбу.
– Не знаете, кто это был? – то ли на всякий случай, то ли по инерции поинтересовался он у Леры.
Бурова шумно втянула носом воздух, шумно выдохнула и решилась.
Ей очень не хотелось признаваться, что весь вчерашний день моталась как ненормальная по Подмосковью в поисках беглого мужа. Но стыд пришлось задвинуть подальше. Она призналась бы и не в таких вещах, лишь бы отвести подозрения от своей семьи. От Воропаева Лёньки.
И она выложила все, о чем узнала в Глыбокоречинске: про убийство Юлькиной подруги Маши, про исчезновение Димки, в которого обе девчонки были влюблены, и про их совместный наркобизнес, на котором все и было замешано.
Оживившиеся полицейские даже не подумали острить по поводу ее бабьего поступка, чего она всерьез опасалась, а споро записали показания вкупе с добытыми в Глыбокоречинске контактами и даже выслушали отдельные ее умозаключения, скроив, однако, при этом насмешливые рожи.
На прощание они задали несколько уточняющих вопросов, а потом старший добавил дежурное:
– Из города, гражданочка, просьба не уезжать, вы нам можете понадобиться.
А криминалист, обернувшись от входа, проговорил совсем не официально:
– А муж твой заявится, не боись. Куда он, на фиг, с подводной лодки…
Острота им всем понравилась.
Юлькину сумку опера забрали с собой.
Ушастый, закидывая внутрь вывалившуюся мелочовку, спросил: