Рина Осинкина – Аллергия на ложь (страница 35)

– Ты как?

– Пить дайте, – проскрипел Ваня и начал оседать на отмостку.

Влада подхватила его под руку, помогла устроиться на нагретой асфальтовой поверхности, прислонив спиной к фундаменту. Не глядя на Боброва, проговорила:

– Не возражаете, если я в ваш дом зайду? Вашему сыну немного водички попить нужно. Он, видите ли, давно не пил. И не ел.

– Надо вызвать врача и полицию, – почти не разжимая губ, механическим голосом проговорил Бобров.

– Антошенька, ну какая полиция, что ты?! Я все тебе объясню, ты сам убедишься, что никакой полиции не нужно!

– Заявишь, что это… – Бобров окинул взглядом Владу. – Что это Владислава Константиновна упрятала Ивана под замок?

– Пить дадите? – повторил просьбу Ваня.

– Я сейчас, – сказал Бобров и побежал к крыльцу.

– Заодно и пылесос выключит, – произнес доверительно Артем. – Зачем он, включенный? Никто же не поверит, что экономка занята уборкой.

– Не зли ее, когда она не на привязи, – сказала апатично Влада.

Подтянув колени к груди, она сидела рядом с Ваней на асфальте, обняв его за плечи. Артем топтался напротив, на Ивана смотреть избегал, а если случалось, то морщился с непонятной для Влады эмоцией. Кажется, неприязненной. Странно.

Евгения Петровна, похоже, к их разговору не прислушивалась и ходила взад-вперед, глубоко о чем-то задумавшись.

С крыльца сбежал Бобров с бутылкой минералки и пакетом замороженных стручков фасоли.

– Без газа? – уточнила Влада.

– Разумеется, – сухо ответил юрист, подавая откупоренную бутылку сыну, а фасоль протягивая ей. – К скуле приложите. Лиловеет уже.

Влада перевела удивленный взгляд с пакета на юриста и, сообразив, о чем он, компресс приняла и к скуле приложила. Ей стало отчего-то неловко. На Артема она старалась глаз не поднимать.

Ваня сделал аккуратный глоток, потом еще. Прислушался к ощущениям и наконец присосался к бутылке основательно.

– Антон Дмитриевич, заберите. Ему сейчас много нельзя, – нервно проговорила Влада, кося одним глазом. Второй был частично перекрыт замороженной фасолью.

Артем хмыкнул. Бобров зыркнул на него, отобрал у Ивана бутылку.

Ванино лицо сделалось горестно-несчастным, он завопил:

– А-а-а!

Слезы брызнули из его глаз, он их размазывал по ввалившимся щекам, и всхлипывал, и что-то причитал, и было понятно, что рана его затянется не скоро.

Влада взволнованно принялась трясти его за плечи, приговаривая, успокаивая:

– Ты что, ты что, Ванечка, милый, все позади, все хорошо теперь будет, – но он вдруг сбросил ее руку с плеча и реванул во весь голос:

– Что же я за мужик такой, по ходу?! Тетка со мной справилась! Старая, блин, тетка в ящик засунула! А другая тетка – спасла! А я кто тогда?! Девчонка, по ходу?!

– Тетки, они такие, – хохотнул Артем. – С ними держи ухо востро.

– За тетку ответишь, – прищурившись, проговорила Влада.

– А я тут при чем? Я мальчиковы слова повторяю. Про то, что старая тетка его затолкала в ящик.

– Да что вы все наговариваете на меня?! – взвилась Евгения Петровна. – Кто тебя, дружочек, и куда засовывал? Ты же сам спрятаться решил, а крышка захлопнулась. Мы тебя обыскались тут все. Заставил нас поволноваться, шалун.

Иван вытер глаза и нос рукавом, посмотрел на Фомину долгим и очень недетским взглядом. Спросил, обращаясь к Боброву:

– Можно я куда-нибудь уйду? Можно я в спальню к себе поднимусь, Антон Дмитриевич?

– Конечно, конечно, Иван, – засуетился Бобров. – Пойдем, я провожу.

– Сам дойду, – сказал он угрюмо и, обращаясь к Владе, попросил: – Принеси мне покушать что-нибудь, ладно? Что-нибудь из своего дома. Бутербродик с колбаской. А еще лучше – супчику. По горячему соскучился.

– Нету супчика, Иван. Но я тебе кефира принесу. Нельзя тебе пока колбаски. А к вечеру пирожков получишь. Пирожки хорошие, с капустой.

– Кефир есть в холодильнике, – процедил Бобров. – Евгения Петровна готовит домашний.

– А вот не надо мне ее кефира! – взметнулся Ваня и вновь заплакал, на этот раз еле слышно, прикрыв глаза ладошкой.

От его беззвучных всхлипов у Влады зашлось жалостью сердце, и даже Артема проняло, а юрист Бобров повернул к экономке каменное лицо и проговорил:

– Жду объяснений.

– Понимаешь, Антоша… – начала экономка.

Нужно уметь проигрывать. Не стоит себя угрызать, и уж прямо сейчас – тем более. Это отвлекает, а значит, мешает мыслить.

Она не могла просчитать все вероятности, на это никто не способен. Но на первый взгляд план был безупречен. Возник он вследствие и по причине сильных переживаний. Ее ошибка состояла в том, что анализировался он на том же фоне.

Не надо было спешить. Успокоилась бы, взвесила все риски, свела их к минимуму. Но она решила, что обстоятельства складываются наилучшим образом и как нельзя кстати: Антоша сообщил, что должен уехать надолго, а реконструкция помещений цокольного этажа была завершена.

Теперь спешить придется. Нужно в срочном порядке придумать и выдать ответ, потому что Антоша времени на раздумья не дает. И ответ должен быть таков, чтобы малыш снова принял ее в дом, после того как она отбудет срок. Срок должны дать небольшой, с крысенышем ведь ничего не случилось. А Евгения потерпит, дождется встречи.

Может, приплести помутнение рассудка?

А на какой почве?

Например, что крысеныш стал непослушным, и ее это… взбесило.

– Антоша…

– Я вам не Антоша.

Экономка запнулась. Заметно нервничая, продолжила:

– Антон Дмитриевич, я перестаралась с воспитательным процессом. Твой… Ваш подопечный стал неуправляемым, когда вы уехали по важным делам, и я решила его приструнить. Это просто был способ его приструнить, понимаете? Он должен был осознать, что старших слушаться надо! Даже прислугу, если она остается с ним как гувернантка!

Она взвизгнула на последних словах для убедительности.

А на самом деле ей было начхать.

Не хочет спускаться к завтраку – начхать. Не отнес выпачканную рубашку в стирку – начхать, ходи в грязной.

Что за мелкий персонаж вселился в их дом месяц назад, Евгения Петровна определила в первые же дни его пребывания. Открытие принесло много боли. Значительно больше той, первой, когда она узнала о намерении хозяина кого-то там взять под опеку, будто Антону чего-то недоставало.

Антон жил полной жизнью, Евгения Петровна за это могла поручиться. У него был успешный бизнес, богатый дом, преданная… она.

Малыш не знал, откуда берутся на плечиках в шкафу чистые отглаженные сорочки, а на полках – белье, и не нужно ему об этом думать. Он не знал, что такое существовать в захламленном жилище, вообще никаких бытовых забот не ведал. Не знал, что такое однообразно питаться, но, к ее великому сожалению, не особенно замечал ее усилия.

Тогда она придумала ему модную по нынешним временам хворь, пищевую непереносимость мясного. Всего мясного, кроме крольчатины, хотя под видом таковой с некоторых пор ему на ужин подавались тушеные индюшачьи окорочка или свиная вырезка. Антоша не усомнился, он привык доверять своей тете Жене, тем более что с детства страдал схожим недугом – аллергической астмой, отчего вынужден был сторониться животных. Новая напасть его не удивила, хотя, конечно, огорчила.

Держать при доме мясную скотинку – труд немалый. А ей очень хотелось, чтобы малыш видел, на какие жертвы она готова идти ради него.

И кроме того… А может, самое главное… Возросла его зависимость от экономки.

«Но разве это было главным? – холодной змеей вкралась мысль. – Не ври себе. Можно было придумать что-то еще, ты изобретательна, Евгения. Просто все очень хорошо складывалось. У Антоши аллергия на шерсть. Значит, в крольчатник путь ему заказан. Не так ли, Женя? Не таков ли был ход твоих мыслей месяц назад, когда ты подбила его заделать окна в котельной? Не тогда ли уже понимала, что это поможет избавиться от ненавистного крысеныша?»

Бред. Бред, бред!

И хватит об этом.

В ее стремлении контролировать его мир ничего меркантильного не было. Ей было радостно отдавать силы для своего малыша.

Евгения Петровна становилась внимательнейшей слушательницей, когда и если Антоше являлась прихоть вслух о чем-нибудь поразмышлять, и для нее это были самые счастливые минуты, ради которых стоило жить. Это был ее и только ее малыш. Зачем же он начал уделять так много внимания этому… малолетнему пройдохе?