Рина Лаврена – Чёрная берёза (страница 2)

– Кирилл! – крикнул Семёнов.

Он обернулся. На берегу никого не было – ни участкового, ни мужиков, ни старика. Только тело в земле да чёрное дерево, склонившееся над ним, будто собираясь ударить.

А когда он снова посмотрел на другой берег, девушка исчезла.

Но на мокром песке остались следы.

Они вели прямо к воде.

Оставив болезненные впечатления после осмотра тела, Кирилл продолжил путь по улочкам деревни, остро осознавая важность своей миссии. Внутренний голос твердил: теперь ему известно гораздо больше, но нужны дополнительные подтверждения и факты, чтобы избежать ошибок.

Глава 3. Старик Ерофей

Дождь хлестал по крыше избы Ерофея, будто пытался вымыть грехи из прогнивших брёвен. Кирилл сидел за столом, сжимая в руках пожелтевшую фотографию – его дед, молодой и крепкий, стоял у Чёрной берёзы не с топором, а с младенцем на руках. На обороте кривыми буквами было выведено: "Прости меня. 1965 год".

Старик налил в гранёный стакан мутной жидкости. Его единственный глаз слезился, но не от дыма – из пустой глазницы сочилась густая, чёрная субстанция, медленно стекающая по щеке.

– Ты думал, всё началось с Аграфены? – прошипел Ерофей, отпивая. Его голос звучал так, будто сквозь него говорил кто-то другой. – Твой дед знал правду. Потому и сбежал.

Он развязал грязный узелок на столе. Внутри лежали не зубы, а три пуговицы от детской рубашки – голубые, с облупившейся краской.

– Они не утонули в болоте. Их отдали берёзе. Добровольно.

– Кто? – Кирилл почувствовал, как по спине побежали мурашки. В углу избы тень от лампы вдруг приняла форму скрюченной фигуры с неестественно длинными руками.

– Все. – Ерофей провёл рукой по лицу, и кожа на щеке слезла, как старая береста. Под ней проглядывала древесная кора – точь-в-точь как у Чёрной берёзы. – Чтобы дерево росло. Чтобы урожай был. Чтобы… – Он закашлялся, и на стол упал комок чёрных нитей, шевелящихся как живые.

За окном что-то тяжёлое упало на землю. Кирилл отодвинул занавеску – под липой лежал мёртвый ворон. Его живот был аккуратно вспорот, а вместо внутренностей – набит рыжими волосами.

– Она собирает долги, – продолжал Ерофей. Его голос теперь звучал отовсюду сразу. – Сначала взяла глаза у Марфы – та видела, как ведут детей. Потом язык у учительницы – та записала. Теперь… – Он медленно протянул руку и ткнул грязным ногтем в грудь Кирилла. – …пришла очередь Орловых.

Дверь избы скрипнула. На пороге стоял дед Кирилла.

Точнее, то, во что он превратился.

Его кожа была покрыта берёзовой корой, глаза – пустые дыры, из которых свисали тонкие корни. Изо рта сочилась чёрная жижа, капая на пол с густым плеском.

– Внучек… – голос звучал так, будто доносился из-под земли. – Ты должен вернуть…

Ерофей внезапно захохотал, хватая Кирилла за запястье. Его пальцы были липкими, как смола.

– Беги! Пока не стал частью дерева!

Но было поздно. Стены избы зашевелились. Брёвна треснули, и из щелей потянулись тонкие, бледные пальцы – детские, с синими ногтями.

А снаружи, со стороны болота, раздался смех. Но это был не детский голос Нади.

Это смеялась Лиза.

Кирилл выбежал из избы, поражённый глубиной трагедии. Направляясь к ближайшей улице, он понимал, что следующее событие неизбежно приближается, и скоро ему предстоит окунуться в неизведанные глубины чужой памяти и ненависти.

Глава 4. Ночные голоса

Туман затянул Дубравку плотной пеленой ещё до заката. Кирилл шёл по пустынной улице, сжимая в кармане куклу без головы. Фотография из избы Ерофея жгла грудь – он положил её во внутренний карман, словно это было вещественное доказательство, а не просто пожелтевший кусок бумаги.

Дом Лизы встретил его скрипом половиц. В прихожей лужа от вчерашних следов высохла, оставив после себя тёмный ореол, напоминающий силуэт сидящей женщины. Кирилл пнул его ботинком – и тут же пожалел. По стене пробежала тень, слишком крупная для его собственной.

– Кто здесь?

Тишина. Только холодильник на кухне вдруг заработал с рычанием, хотя Кирилл был уверен, что выключил его утром.

Он достал фотографию, разглядывая её при свете керосиновой лампы (электричество в доме пропало час назад). Дед стоял в первом ряду, молодой, крепкий, с топором в руках. За спинами толпы – болото. И там, среди камышей…

Кирилл поднёс лампу ближе.

Белое пятно. Слишком чёткое, чтобы быть бликом. Если приглядеться, угадывались очертания лица. И рук.

Рук, тянущихся к толпе.

– Господи…

На кухне упала тарелка.

Он не стал проверять. Вместо этого налил водки в стакан (нашёл в шкафу Лизы, ещё нераспечатанную), выпил залпом. Алкоголь ударил в голову, но тревога не утихла.

Ночь опустилась на деревню, как крышка гроба.

Кирилл проснулся от того, что кто-то дышит ему в затылок.

Он лежал на кровати Лизы, не в силах пошевелиться. В комнате стоял запах лаванды и мокрой земли. Сквозь полуприкрытые веки он видел:

– Дверь в коридор медленно открывается.

На пороге силуэт.

Высокий.

Слишком высокий.

Голова почти касалась притолоки.

– Лиза? – прошептал Кирилл, но губы не слушались, и звук застрял в горле.

Существо сделало шаг вперёд. В свете луны (которой не было – небо за окном было чёрным!) Кирилл разглядел:

– Длинные, костлявые пальцы.

– Мокрые волосы, слипшиеся на плечах.

– И лицо…

Лица не было.

Только тёмная впадина, как у обезглавленной куклы.

Он зажмурился.

Когда открыл глаза – комната была пуста. Но на полу у кровати блестела лужа.

И в ней плавал язык.

Свежий.

С каплями крови на обрезанном корне.

Утро пришло с воем собак. Кирилл сидел на кухне, курил третью сигарету подряд и смотрел на язык, плавающий в банке со спиртом (нашёл в аптечке Лизы).

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

– Кто?

– Открой, городской.

Голос женский, хрипловатый. За дверью стояла женщина лет сорока, в выцветшем платке и мужском тулупе. В руках – корзина с травами.

– Василиса. Травница.

Она вошла без приглашения, сразу повесив платок на гвоздь у двери.