Рина Когтева – Изгони меня, или Дачная готика (страница 31)

– Шалава! – взревела тетя Зина и отвесила Ирине Сергеевне такого пинка, что она рухнула на землю вместе с Татьяной Тимофеевной.

– Ну Зинка… – восхищенно выдохнул Лаврентьич.

– Хватит! – раздался громовой голос. – Участковый уполномоченный Петров! Прекратить хулиганство!

Петр Петров сделал шаг вперед и навис над клубком из тети Зины, Татьяны Тимофеевны и Ирины Сергеевны как неумолимая Фемида.

– Всех привлеку! – с угрозой сказал он.

Клубок остановился и неохотно начал расплетаться. Петров поправил фуражку и посмотрел на Машку Круглову с видом техасского рейнджера. Машка покраснела и опустила глаза.

– Таня, пошли, – Жужиков подбежал к Татьяне Тимофеевне и сгреб ее в охапку.

Лаврентьич переминался с ноги на ногу.

– Че замер? – рыкнула на него тетя Зина. – Домой!

Тетя Зина вальяжной походкой двинулась в сторону Поворота, Лаврентьич покорно засеменил следом. Ирина Сергеевна тоже встала, поправила прическу и отправилась к себе. Толпа, лишенная зрелища, потихоньку разошлась, последними вроде бы вместе, а вроде бы и нет ушли участковый Петров и Машка. Томас Иванович и Дарья остались одни у сгоревшего дома. Де Торквемада махнул рукой, и Дарья наконец-то смогла пошевелиться.

– Значит, серафим… – Дарья задумчиво смотрела на то, что осталось от Дачи-без-забора.

А осталось немного: обугленный остов дома и вытоптанный пожарными и полицией участок со сломанными кустами.

– Полагаю, да, – ответил Томас Иванович.

– Так вот для чего нужны мои письма… – в голосе Дарьи прозвучала странная горечь.

Де Торквемаде стало не по себе. Не из-за серафима, хотя серафим это, конечно, серьезно, а из-за этой горечи в голосе Дарии. Кажется, даже столько лет спустя она все еще испытывала чувства к своему давно уже умершему любовнику. Почему-то де Торквемаде это не нравилось.

– При помощи писем он заставит тебя выполнять свои приказы, – сказал он. – Ему нужно было что-то, что принадлежало тебе. Остались только эти письма.

И это было правдой. От Дарьи Николаевны Салтыковой не осталось даже портрета, не было ни одной вещи, о которой достоверно можно было бы сказать, что она держала ее в руках. Даже проклятая покаянная яма – и та давно уже засыпана.

– Кому «ему»? – спросила Дарья.

– Немастору, – ответил де Торквемада. – А Гермес внимательно за этим наблюдает, чтобы вмешаться, когда появится Серафим.

Дарья задумчиво посмотрела на второй этаж сгоревшего дома – то самое место, где была распята ведьма Иваневская.

– Он собирает нас по нарастающей. Сначала эта любительница, – Дарья кивнула на дом, – потом более сильная ведьма, а потом я.

– Да, – подтвердил де Торквемада.

Дарья обернулась, посмотрела на Томаса Ивановича.

– Ладно, Гермес, предположим, собирается что-то там провернуть с падшим ангелом высшего ранга, а Немастору-то это зачем?

– Кто знает… – де Торквемада пожал плечами.

– Опять врете, – с кривой улыбкой сказала Дарья.

Она была права. Де Торквемада врал.

– Не все в этом мире подчиняется логике, – ответил он.

И снова он соврал. На самом деле, логика есть абсолютно во всем. В том числе и в интересе Немастора к падшему серафиму, которого он собирался призвать из ада.

Немастор, де Торквемада и корпорация «Амбрелла»

До две тысячи восемнадцатого года на севере Москвы стояло легендарное здание Ховринской больницы. Конечно же, легендарным оно стало далеко не сразу и уж точно не просто так. Начало пути Ховринки было до ужаса банальным: многопрофильная больница на тысячу триста коек. Проект здания был выполнен в соответствии с последними тенденциями того времени, в итоге получилась трехлучевая звезда с разветвлениями на концах. Здание было построено, уже почти началась отделка, но… Читатель, полагаю, уже понял, что Москва – город древний, своенравный, особенный. А еще это город, который стоит на реках и болотах, может, даже и невидимых, но все равно имеющих свою власть. Так случилось и с Ховринкой. Ее опрометчиво построили прямо на реке Лихоборке, притоке Яузы, который заперли в трубу, как и многие московские реки. Никого не смутило, что на этом месте никогда ничего не было. Ховринку построили на болоте. Болото не простило такого оскорбления, ибо из покон веков на этих местах болотные черти жили свободно и фривольно. Такой монстр над головой, как Ховринская больница, их не устраивал категорически. А если уж болотные черти вознамерятся что-то сделать, то изменить это практически невозможно. Фундамент Ховринки начал оседать почти сразу после того, как возвели стены. Собирали собрания, комиссии, комитеты – все без толку. Для спасения Ховринки нужны были деньги, а денег не было, потому что пришли девяностые годы. В начале двухтысячных появилось какое-то движение вокруг больницы, скорее связанное с ее потенциалом для строительства жилого комплекса, чем с чем-то другим, но энтузиазм угас так же стремительно, как и появился. Только почти через сорок лет Ховринку, уже затопленную до первого этажа, разрушенную и овеянную страшными легендами, наконец-то снесут.

Эти сорок лет сделают заброшенное здание культовым московским объектом для сталкеров, сатанистов, бандитов и бродяг. Практически неохраняемая Ховринка станет вожделенным приютом для тех, кому есть что скрывать, и для тех, кому нужно скрыться. В это же время она получит два прозвища. Первое – корпорация «Амбрелла», из-за формы здания, совпадавшей с формой знака биологической опасности, который часто использовался в известной серии игр и фантастических боевиков[38]. Ну а второе свое наименование Ховринка получила из-за секты сатанистов, которые поклонялись демону Немастору. Да-да, тому самому Немастору, который сейчас бродил по болотам вокруг дачного кооператива «Сапфир» в теле Никиты Жужикова. Но в те годы Никита Жужиков еще не родился, да и у Немастора были другие проблемы. Такой проблемой, например, для него стала встреча – неожиданная, надо сказать – с Томасом де Торквемадой.

Шел тысяча девятьсот девяносто третий год. Страна утопала в разного рода странностях вроде сект, экстрасенсов, астрологов и гадалок. Кашпировского[39] и Чумака[40] ловить было бессмысленно, потому что они и не претендовали на то, что обладают какими-то способностями. Зато был Немастор, демон в ранге начал, который распоясался сверх меры.

Тогда, тридцать лет назад, де Торквемада и имени-то этого демона не запомнил. Ну демон и демон. Аналогично произошло и с Ховринкой, Москва никогда не была и не будет для Томаса родным городом, он не понимал этого места: странного, дикого, полуязыческого-полухристианского, построенного по чьему-то капризу между лесов и болотных трясин. Районы Москвы, ее архитектура, ее история – для де Торквемады в этом не было смысла. Он не запомнил Ховринку, он не запомнил Немастора. Только тридцать лет спустя что-то в нем дрогнуло, и в памяти всплыло странное здание и нелепый демон.

С тех самых пор, как Дарья Николаевна Салтыкова умерла в Иоанно-Предтеченском монастыре – а было это в весьма неблизком тысяча восемьсот первом году – они с Томасом Ивановичем всегда работали, так сказать, в партнерстве. Отношения их были сложными, своеобразными, в них были взлеты, были падения, но где-то к середине двадцатого века, когда работы стало хоть отбавляй – один Троцкий[41] чего стоил – установилось хрупкое равновесие. К концу тысячелетия де Торквемада и Салтыкова уже не только смирились с обществом друг друга, но даже стали в некотором смысле друг другу доверять. Почуявший это Гермес не преминул воспользоваться открывшимися возможностями и стал отвлекать де Торквемаду на всякого рода легкие дела, которые требовали технических навыков, а не расследований. Именно одним из таких дел и стала Ховринка. Задание у Томаса Ивановича было легче легкого: найти демона и запихнуть его обратно в ад. В принципе, этим де Торквемада и занимался последние лет пятьсот. Ничего неожиданного не намечалось, да и со слов Гермеса демон был обыкновенным забулдыгой. В последнем Томас Иванович убедился почти сразу.

Было далеко за полночь, светила спелая осенняя луна, почти такая же, как та, что внезапно взошла над «Сапфиром» в мае. Де Торквемада в черном костюме в полоску, только неуловимо другого кроя, стоял у темного провала входа в Ховринку. Ну то есть не то, чтобы это был вход. Вход в это здание уже давно был там, где угодно, но этот, видимо, пользовался особой популярностью – между кучами мусора в свежей грязи были видны вереницы следов. Мало кто осмеливался сюда заходить, тем более ночью, но де Торквемада не колебался ни мгновенья. Он переступил импровизированный порог Ховринки и оказался на первом этаже. Пахло дерьмом, плесенью и немного кровью. Томас Иванович усмехнулся. Какие знакомые запахи… Так пахло его родное средневековье. Ему нравилось. Вызывало ностальгию и еще почему-то желание снова стать обыкновенным человеком. Очень странно, что это желание возникает именно из-за запаха гнили. Сдерживать себя в этом месте совершенно не хотелось. Гниль, плесень… сера. Силуэт де Торквемады стал расплывчатым, бледным, потом он исчез и снова появился. Это все еще был де Торквемада, но уже немного другой. Он стал старше, худее, на нем уже был не костюм, а монашеская ряса и золотой крест на груди. Узловатые старческие пальцы привычно нашли его и стали крутить цепочку, губы зашептали молитву… Именно таким де Торквемаду когда-то нашел в монастыре Святого Фомы Гермес Трисмегист. Ну разве не иронично, что свой конец грешники всегда встречают именно в святых стенах? Де Торквемада усмехнулся. Справа раздался шорох. Великий Инквизитор повернул голову, в проходе замер молодой человек: длинные сальные волосы, черная одежда, обвешан перевернутыми крестами и пентаграммами. То ли металлист, то ли сатанист, то ли и то, и другое одновременно, потому что разницы он не понимает, к тому же пьян, обколот или опять же – и то, и другое одновременно. Любому встреча с этим юношей не сулила ничего хорошего, но только не де Торквемаде. Скорее уж, наоборот. Молодой человек открыл рот, закрыл его и замер, озадаченно уставившись на монаха в рясе.