Рина Когтева – Изгони меня, или Дачная готика (страница 17)

– Он был здесь задолго до Иваневской, – сказала Дарья, – просто воспользовался тем, что она стала вызывать демона, и явился. Этот Немастор – известная личность. Слышали про Ховринскую больницу[20] в Москве?

– Конечно, нет, – ответил Томас Иванович.

– Начали строить в восьмидесятых, уже отделку закончили, но фундамент поплыл, в итоге почти двадцать лет огромное здание стояло заброшенным, пока его не снесли.

– И причем здесь Немастор?

– Ховринскую больницу называли «Немастор». Там была штаб-квартира сатанинской секты с таким названием. Вроде бы как был какой-то конфликт с полицией, и всех сатанистов перебили, но это больше похоже на городскую легенду. Тем не менее, надписи на стенах были. «Немастор» и его каббалистический[21] знак.

– Ну и что привлекло такую важную птицу в город Электропольск? – Томас Иванович откинулся на спинку кресла, но руки Дарьи так и не выпустил.

– Шкатулка с письмами, которую я спрятала, – нехотя ответила Салтыкова. – Думаете, меня за красивые глаза из ямы выпустили[22]?

– Я думаю, что, следуя заповеди милосердия, раскаявшийся еретик должен быть пожизненно замурован[23].

Дарья попыталась вырвать руку, но Томас Иванович сжал ее.

– Что это за письма? Как они у тебя оказались? Как ты их спрятала? И зачем они Немастору?

– Не знаю я, зачем они Немастору! – прошипела Дарья.

– Дария…

Она, наконец, вырвала свою руку, вскочила, стол пошатнулся, чашки опрокинулись, чай растекся по белой скатерти, крупные капли застучали по полу.

– Вы! – Дарья ткнула пальцем в Томаса Ивановича. – Вы меня туда засадили! Все вы!

Ее глаза вспыхнули, она сбежала по лестнице, выбежала за калитку. Томас Иванович поднялся, медленно спустился по старым скрипучим ступеням, неторопливо вышел на дорогу и пошел к озеру. На озере было пусто. Да и как иначе? Ночь на дворе, да и в связи с недавним происшествием мало кого сейчас потянет к озеру. Томас Иванович не торопился. Он знал, что Дария даст себя найти. Так и оказалось. Она сидела на противоположном берегу. Из-за ее спины светила полная луна, которая оставляла белую дорожку на водной глади. Там же, чуть в отдалении, была видна обезглавленная церковь. Де Торквемада медленно пошел к Дарье. Серебристый лунный свет заставил его седые волосы сиять, сделал смуглую кожу бледной, а глаза почему-то стали еще темнее. Он сел на землю рядом с Дарьей и стал смотреть на удивительно спокойную воду.

Они молчали. Долго. Может быть, час, может быть, два. Где-то выли сирены, кричали люди, а потом все успокоилось, и даже взбудораженный невероятным происшествием «Сапфир» уснул.

– Зачем? – наконец, спросила Дарья.

Томас Иванович пожал плечами.

– А зачем ты поймала эту Иваневскую?

– Чтобы выиграть спор и отдать вам несколько лет моей службы.

Де Торквемада вздохнул.

– Ты можешь отдать мне все свои годы хоть сейчас, да только что потом будет?

– А что? – Дарья повернулась к нему. – Я искуплю свою вину, отправлюсь в какой-нибудь там рай. Разве не так? Разве не в этом смысл?

– Ты раскаиваешься в том, что ты делала?

– А вы?

– Нет.

– Почему?

– Я делал это во славу господа и испанской короны.

– А я была ведьмой, – Дарья подняла с земли камень и бросила его в воду, по воде пошли круги, – я могла колдовать и колдовала. Иногда для этого нужно убивать людей.

– Ну и о каком рае ты говоришь? – Томас Иванович повернулся к ней.

Они с Дарьей смотрели друг на друга, две фигуры на берегу озера, два призрака, обретшие плоть и кровь по прихоти то ли ангела, то ли демона, называвшего себя Гермес Трисмегист.

– Расскажи про письма, – попросил де Торквемада. – Почему они так нужны этому демону?

– Письма… – эхом повторила Дарья. – Я не знаю, зачем они Немастору. Правда.

– Что в них? И как они у тебя оказались?

Дарья долго молчала.

– Загнанный в угол зверь кусается, не так ли? – наконец, ответила она.

Томас Иванович несколько мгновений внимательно смотрел на Дарью, а потом неожиданно рассмеялся.

Святая и грешница, часть 1

Иоанно-Предтеченский женский монастырь спрятался в извилистых китай-городских улочках. Всего лишь еще одно здание, на которое редкий турист и уж совсем исключительный житель Москвы обратит внимание, проходя мимо. Китай-город[24] нынче знаменит другим. Все, что осталось нам от дореволюционной Москвы – это сочинения Гиляровского[25], а он, как известно, вещал отнюдь не про монастыри и обители, а про притоны и воровские малины. Но это не значит, что Иоанно-Предтеченский монастырь куда-то пропал. Вот он, здесь. О, он уже очень долго здесь. Основан монастырь был аж в четырнадцатом веке и находился в совершенно другом месте, но в тысяча пятьсот тридцатые годы монастырь перенесли на его нынешнее место, в так называемые Кулишки, болото на востоке тогдашней Москвы (а ныне самый ее центр). Именно Кулишки отправили в народ выражение «у черта на куличиках», активно используемое даже в современной речи. У черта на куличиках или нет, но монастырь прочно занял свое место в московской жизни: он был в почете при Иване Грозном, потом при Романовых. Так почему же? Потому же, почему и все женские монастыри того времени – туда ссылали неугодных жен и лишних дочерей. Впрочем, идут века, и женщины получают свое царство: Екатерина I, Анна Иоановна, Елизавета Петровна. Именно при последней монастырь было указано переделать в Дом презрения «заслуженных людей жен во вдовстве и дочерей в сиротстве и бедности, покровительства и пропитания не имеющих». Но не сложилось. Монахини оказались подкованы в учете и затребовали компенсацию за деревянные постройки, возведенные на территории монастыря. Суть да дело, Елизавета Петровна умерла, на трон взошел Петр III, и никого уже не интересовали монахини, пристройки и уж тем более «дочери в сиротстве и бедности». Петр III долго не проправил, и в тысяча семьсот шестьдесят втором году на трон взошла София Августа Федерика Ангальт-Цербсткая, она же – Императрица и Самодержица Всероссийская Екатерина Алексеевна. В первый же год своего правления Екатерина получила жалобу на московскую помещицу Дарью Николаевну Салтыкову. Следствие длилось шесть лет, и в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году Салтыковой огласили приговор, по которому она отправилась в покаянную яму в Иоанно-Предтеченском монастыре. Через семь лет заточения ее навестил некий молодой человек, представившийся Гермесом Трисмегистом, и пообещал, что после смерти Дарья Николаевна будет искупать свои грехи. Поверила ли она ему? Конечно, нет. Хоть она и сидела в подполе, но с ума не сошла. Дарья хорошо знала нечисть, и этот так называемый Гермес к ней не относился. Поразмыслив, Дарья решила, что это какой-нибудь богатенький студент подкупил сторожа, чтобы на спор с такими же бестолковыми товарищами поговорить с кровавой Салтычихой. Про Гермеса она быстро забыла, да и даже если бы он был настоящим, то что толку беспокоиться о том, что будет после смерти? Пока она была жива. Ей было всего сорок пять лет. Она не хотела просидеть остаток своих дней в яме. В иное время Дарье ничего не стоило бы выбраться, но ее лишили ведовских сил, изгнали их, вырвали с корнем, как сорняк… Кто бы еще знал, что она посреди просвещенного – как талдычит эта Немка на троне[26] – восемнадцатого века, нарвется на настоящего инквизитора. Но пусть уже и не ведьма, но ума ее не лишил ни инквизитор, ни годы в заточении. Дарья Салтыкова чувствовала, что скоро у нее появится шанс выбраться, если не из монастыря, то уж точно из ямы.

Как водится, все случилось прекрасным весенним утром, когда заливисто пели птицы, шумела молодая листва, а солнце радовало первым теплом. Салтыкова не видела листьев, не видела солнца, только птиц слышала, но они ее раздражали. Она как всегда ходила туда-сюда по своей землянке. И вдруг Дарья услышала шаги, она остановилась. Она знала шаги монахини, которая приносила еду, и это была не она. Монахиня была старой, толстой, немой, конечно же, как же иначе, а это были робкие и легкие шаги, шаги юной девушки. Дарья сразу поняла, что это кто-то из новеньких, только что постриженных. Инокине стало интересно посмотреть на мучительницу и душегубицу. Смелая девочка, но хватит ли ей духу заглянуть в камеру? Хватило. Очень медленно и осторожно приоткрылся люк. Свет ударил Дарье прямо в лицо, но она даже не шелохнулась, хотя в глазах появилась невыносимая резь. Терпи, приказала она себе, второго шанса не будет. Зрение вернулось на удивление быстро. Дарья смотрела на молодую девушку в монашеском одеянии: круглое чистое лицо, большие зеленые глаза, волосы, наверное, русые, даже с рыжиной, только под апостольником[27] не видно. Девушка смотрела на Дарью со страхом и любопытством одновременно. Дарья Николаевна надеялась, что не выглядит как то самое чудовище, которое из нее сделала людская молва. Да, бледная, да, худая, седая уже, наверное – кто бы еще знал, у нее здесь свет-то бывает раз в день, что уж говорить о зеркале. Дарья улыбнулась. Девушка отпрянула, а потом снова подалась вперед.

– Здравствуйте, – тихо произнесла она.

– Здравствуй, – ответила Дарья. – Я – Дарья, Николаева дочь.

Салтыковой она не могла именоваться по приговору, у нее теперь имя как у дворовой девки.

– А я Августа… Ой, – девушка зажала рот рукой, – я – Досифея.