Рина Кент – Охотясь на злодея (страница 100)

Его губы на моих.

Я уже собирался заснуть, обняв его, чтобы согреться, как он и сказал. И даже испытал некий дискомфорт, когда сделал это, чувствуя его мышцы под своими и утопая в его запахе.

Теперь, держа его за руку, я понимаю, что это был не дискомфорт, а нечто большее.

Проклятие.

Голод.

Нужда.

Однако в пещере я попытался заглушить эти мысли, проваливаясь в сон, но проснулся в ту же секунду, как почувствовал прикосновение его губ к моим.

Я до сих пор все помню. Скольжение кожи по коже.

Сбитое дыхание.

Жар.

Нерешительность.

Поцелуй был настолько мягким, что я подумал, будто это сон, но удар в моей груди был настолько сильным, что я был уверен, что он почувствовал, как он отдается во мне и ударяет ему в спину. Я не открыл глаза. Не смог. Не знал, как реагировать, или, того хуже, какое выражение лица сделать.

Но теперь…

Теперь я смотрю на его губы.

На едва заметную припухлость его нижней губы и мягкость, несмотря на их бледность.

Мои собственные губы приоткрываются. В горле пересохло, и все же язык ощущается толстым и тяжелым, воздух застревает в легких.

Что я делаю?

Это не похоже на то желание, что я ранее испытывал, и оно пугает меня до чертиков.

Я натурал. И никогда не смотрел на парня и не чувствовал себя… так. На взводе, слегка нервным, парализованным страхом, желанием и безрассудством.

Не говоря уже о том, что я целовался и дурачился только с девушками, как и он, учитывая все наши разговоры о сексе и девственности, которые мне по какой-то причине не нравились. Мне не особенно нравилось слушать, как он рассказывает о своих секс-похождениях, что странно, потому что я постоянно слушаю, как об этом говорят Нико и остальные.

Его рука в моей явно не девичья, более толстая и мужская, с выступающими венами на тыльной стороне, и все же она кажется самой теплой и красивой рукой, которую я когда-либо держал.

Не уверен, то ли это потому, что наши руки примерно одного размера, то ли потому, что я ценю ощущение твердых мозолей, но мне определенно это нравится куда больше, чем чьи-либо еще.

А не должно.

Я думаю о Данике – ее мягком голосе и красивой улыбке. Но любой трепет эмоций, который я испытываю к ней, меркнет по сравнению с чертовым торнадо, ревущим во мне сейчас.

Это не логично и не безопасно.

Но это неоспоримо реально.

И я хочу кое-что проверить, чтобы узнать, был ли тот удар в груди, когда он поцеловал меня, случайностью.

Я наклоняюсь вперед, в равной степени напуганный и импульсивный, и касаюсь губами его губ.

Одна секунда.

Две.

На этот раз никакого удара. Нет. Потому что все просто замирает.

Но это всего лишь затишье перед бурей.

Вскоре после этого в центре моей груди начинается взрыв, резкий и всепоглощающий, но настолько правильный, что мне хочется, чтобы он никогда не заканчивался.

Все мое тело реагирует на одно лишь прикосновение наших губ. Живот скручивает, грудь сжимается, а сердце – блять, мое сердце чуть ли не выпрыгивает из груди в попытке дотянуться до него. Каждый нерв искрит. У меня текут слюнки от желания большего.

Еще.

Еще.

Это всего лишь его губы. Всего лишь поцелуй, который таковым даже не ощущается. Нет.

Я уже целовался, но это никогда не ощущалось настолько сокрушительно – а он даже не отвечает на мой поцелуй.

Этот поцелуй другой. Как все, чего я когда-либо хотел, но никогда не позволял себе иметь.

Мои глаза горят, и не уверен, то ли от растерянности, то ли от адреналина, то ли от чистой паники при осознании того, что мне это нравится.

Что мне нужно снова это почувствовать.

Что я хочу больше.

Я прижимаюсь к его губам глубже, нервно, но с жадностью. Мой язык, дрожа, скользит по его нижней губе. Все мое тело трясет, пока я прижимаюсь к нему, сердце колотится так яростно, что кажется, будто может не выдержать под тяжестью желания к нему.

Еще.

Мне нужно еще…

— Что, черт возьми, ты делаешь? — резкий голос разрезает тишину, как скальпель.

Я отшатываюсь, сердце уходит в пятки, губы все еще покалывает. Мир, о существовании которого я забыл, с грохотом обрушивается на меня, пока я смотрю на владелицу голоса.

Женщина стоит у закрытой двери, замерев, ее глаза широко раскрыты от ужаса, она сжимает руку на груди, словно я ее ударил. Платок полностью покрывает ее голову, лицо побледнело до призрачной белизны, а ее тело настолько худое, что я боюсь, как бы она сейчас не упала.

И просто пялюсь, словно меня поймали с поличным, когда я залез рукой в банку с печеньем.

Что, собственно, очень похоже на правду.

Наверное.

— Отойди от него, — приказывает она, и я понимаю, что все еще нависаю над Юлианом, держа его за руку.

Черт. Я отпускаю его так осторожно, как только могу, и встаю, слегка покачиваясь.

Мое горло сжимается, когда я нерешительно отступаю назад.

Женщина бросается к Юлиану и оседает на кровать, с любовью поглаживая его лицо.

Теперь, когда я не схожу с ума от чертовой паники, я замечаю, что она дрожит, ее кожа такая же бледная, как у Юлиана, какая-то болезненная и нездоровая. Скулы выпирают, едва покрытые плотью.

И все же я вижу сходство, карие глаза, идентичные правому глазу Юлиана, и поразительные общие черты лица.

Она, наверное, его мать.

Та самая, защищать которую, как он говорил, было его миссией.

Ее взгляд падает на меня, и она выпрямляется, словно может собой защитить от меня Юлиана, выражение ее лица становится жестким, хотя рука ее и дрожит.

— Кто ты?

— Меня зовут Вон. Вон Морозов. Я был в летнем лагере с Юлианом, и он спас мне жизнь, поэтому я хотел проведать его и… — я замолкаю, потирая рукой затылок, не зная, что сказать. Она и без того смотрит на меня так, будто ненавидит, а если продолжать напоминать ей, что ее сын находится в таком состоянии из-за того, что поймал за меня пулю, это сделает только хуже.

— И что? — спрашивает она. — Ты решил прийти сюда и разрушить его жизнь в знак благодарности? Подвести его к могиле?

— Нет, это не…

— Именно это бы и произошло, если бы в эту дверь вместо меня вошел его отец, — ее губы дрожат, и я испытываю чувство стыда, которого никогда раньше не ощущал.