Рина Брайер – Седьмая дочь Морриган (страница 2)

Машина уже ждёт меня у ворот. Чёрный «Бентли» с шофёром, который смотрит сквозь меня, пока я усаживаюсь на заднее сиденье. Салон пахнет кожей и чем-то цитрусовым. Я касаюсь ладонью прохладной обивки и думаю о том, что пятнадцать лет не сидела на заднем сиденье автомобиля. Пятнадцать лет не покидала территорию Академии, если не считать учебных выездов, когда были всегда по расписанию.

Автомобиль трогается, и академия остаётся позади: белое здание с колоннами, увитое плющом, окружённое старыми дубами и высокой стеной. «Институт Развития Потенциала». Для девочек, которые здесь учатся, это место стало домом. Для их родителей — гарантией безбедного будущего.

Я помню, как меня привезли сюда. Мне было чуть больше пяти. Мать умерла при родах, во всяком случае, так мне сказали. Отец? Отец подписал контракт на мою удачу и исчез. Это обычная практика: потенциал Музы закрепляют за Бенефициаром заранее, чтобы в двадцать один год, когда проснётся кровь, она без колебаний вошла в его дом как компаньонка, приносящая процветание. Не любовница, не жена. Удача. И больше ничего. Тётя Мэйв, мамина сестра, пыталась меня навещать первые пару лет, и даже присылала письма и подарки на Рождество. Но потом письма перестали приходить. Мне сказали, что она уехала за границу. Я не проверяла.

Машина выезжает на трассу, и я смотрю в окно. Осенний Дублин: серое небо, мокрый асфальт, дома цвета имбирного печенья вдоль канала. Город, в котором я родилась и которого почти не знаю. Мои познания о мире за пределами Академии основываются на учебниках, журналах и обрывочных разговорах с кураторами. Я усмехаюсь. Это так странно, знать, как вести беседу о современном искусстве, но понятия не иметь, как заказать кофе в обычном кафе.

Особняк Доннелли неожиданно появляется за поворотом в конце тихой улицы, обсаженной платанами. Георгианский стиль, красный кирпич, увитый диким виноградом фасад. Тяжёлые дубовые двери с коваными петлями. Над дверью возвышается герб: молот и ворон. Я смотрю на ворона и вспоминаю птицу на подоконнике. Просто совпадение.

Шофёр выверенным жестом открывает дверь. Я выхожу, и холодный воздух обжигает щёки. С моря дует ветер, и длинная юбка платья хлещет по ногам. Я поправляю её, задерживаю на мгновение дыхание и неспешно иду к двери. Какой будет моя жизнь следующие десять лет?

В холле меня встречает невысокий мужчина средних лет и, приветственно кивнув, проводит в гостевую комнату. Здесь пахнет воском, старым деревом и металлом. Где-то далеко, в глубине дома, слышны ритмичные удары. Кузница, догадываюсь я. Неужели, он работает в день церемонии? От этой мысли мне почему-то становится неловко.

Мне положено ждать, сложив руки на коленях, как учили. Я сажусь на краешек кресла, расправляю платье и машинально выпрямляюсь. Интересно, какой он, Киллиан Доннелли? Пытаюсь угадать черты по тем скупым описаниям, что дала мадам Кросс. Высокий, широкоплечий, тёмные волосы. И ни следа улыбки или других понятных мне эмоций. Меня пробирает мелкая дрожь, оставляющая после себя тревогу.

Через двадцать минут меня приглашают.

Зал для церемоний представляет собой небольшую комнату с высокими окнами, выходящими в сад. Дубовый паркет, камин, в котором горит настоящий огонь, и это единственный источник тепла в промозглом октябрьском воздухе. Вдоль стен стоят несколько человек: пожилые мужчины в тёмных костюмах (видимо Совет), двое юристов с одинаковыми портфелями, мадам Кросс с ледяной улыбкой.

Киллиан стоит у окна спиной ко мне. Высокий, как и говорили. Плечи широкие, талия узкая, костюм сидит идеально — явно ручная работа. Тёмные волосы чуть тронуты сединой на висках, хотя ему нет и тридцати. Он не оборачивается, когда я вхожу, и я успеваю заметить, как напряжены его плечи под тканью пиджака.

— Леди и джентльмены, — произносит представитель Совета, седой мужчина с бабочкой. — Прошу вас.

Я подхожу к столу, и Киллиан наконец оборачивается.

Его глаза серые, как зимнее море. Черты лица резкие, будто высеченные из камня — тот самый молот, что до сих пор стучит где-то в глубине дома, кажется, поработал и над его лицом. Скулы, челюсть, линия носа — всё завершённое и словно лишённое даже намёка на мягкость. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд скользит по платью, по лицу, по рукам, сложенным в идеальном жесте. Нет, он не оценивает. Скорее, фиксирует. Как будто я ещё один предмет в этой комнате, который ему предъявили по описи.

— Господин Доннелли, — говорит представитель. — Представляю Вам Мисс О’Шейр.

Он коротко кивает.

— Прошу ваши руки, - продолжает мужчина.

Я протягиваю ладонь и наши с Киллианом пальцы ложатся на пергамент. Горячая волна пробегает от ладони до локтя. Я чувствую, как внутри что-то откликается и словно разливается теплом по всему телу. Не боль, скорее… узнавание. Как будто я дотронулась до оголённого провода и вместо удара током получила свет.

Я поднимаю глаза. Киллиан Доннелли смотрит на меня не мигая. Его лицо меняется. На один вдох лёд в серых глазах даёт трещину. Что-то мелькает в их глубине, но я не успеваю понять, что именно. Он отдёргивает руку так резко, словно его пальцы наткнулись на что-то острое.

— Контракт заключён, — провозглашает представитель, не заметивший ничего. — Да начнётся процветание.

Гости сдержанно аплодируют, юристы собирают бумаги. Мадам Кросс улыбается мне через весь зал, и в этой улыбке я вижу её личный триумф. Киллиан Доннелли задерживает на мне взгляд еще на секунду, а затем снова резко отворачивается к окну. Я прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится, тепло не уходит. Оно остаётся где-то под рёбрами, как маленький уголёк, который не гаснет.

Вечером меня привозят в пентхаус.

«Доннелли-тауэр» — стеклянная башня над заливом, верхний этаж, панорамные окна от пола до потолка. Мои комнаты — спальня, гардеробная, ванная, студия для живописи — больше, чем весь этаж, где я жила в Академии. В гардеробной висит одежда моего размера, моих цветов, моего стиля.

- Господин Доннелли распорядился, - говорит экономка, и оставляет меня одну.

Я медленно подхожу к окну. Город внизу, расчерченный огнями, живой и чужой. Море на горизонте — тёмная полоса, сливающаяся с небом. Где-то там, за заливом, Академия. Отсюда она кажется крошечной, почти игрушечной.

Я достаю альбом, угольный карандаш. Сажусь на подоконник, поджав ноги, и начинаю рисовать.

Резкие скулы, твёрдая челюсть, серые глаза. Тёмные волосы с сединой на висках. Я рисую быстро, как будто боюсь, что образ ускользнёт, и когда заканчиваю, с портрета на меня смотрит Киллиан Доннелли. Не тот, что стоял у окна спиной к залу, а тот, что мелькнул на секунду при касании. Это глупо, Анна. И ужасно непрофессионально. Муза не должна привязываться к Бенефициару, она должна служить. Но портрет я не убираю.

В девять вечера меня приглашают на ужин. Огромный зал, человек на двадцать, но приборы стоят только с двух концов длинного дубового стола. Киллиан уже там — в тёмном свитере вместо пиджака, с планшетом в руке. Когда я вхожу, он откладывает планшет и встаёт.

— Добрый вечер, — говорит он. Голос низкий, ровный.

— Добрый вечер.

Я сажусь. Подают крем-суп из пастернака, я узнаю запах ещё до того, как тарелка касается стола. В Академии нам преподавали гастрономию: Муза должна разбираться в еде, чтобы поддерживать беседу за ужином, но не прикасаться к ней, если Бенефициар не пригласит. Он берёт ложку, и я следую его примеру. Несколько минут мы едим молча.

— Вам удобно? — спрашивает он наконец.

— Да, спасибо.

— В студии достаточно красок? Мне сказали, вы предпочитаете масло.

Я поднимаю глаза. Неужели, он запомнил? Или ему доложили. Второе вероятнее.

— Да, всё прекрасно.

Пауза затягивается, и я чуть заметно ёрзаю на стуле. Я смотрю на Киллиана сквозь пламя свечи, разделяющей нас. Тени пляшут по его лицу, и на секунду мне кажется, что я вижу кого-то другого.

— Можно спросить? — говорю я, прикусывая губу.

Он откладывает ложку.

— Спрашивайте.

— Почему вы согласились на контракт?

Он молчит так долго, что я успеваю пожалеть о вопросе.

— Совет директоров настоял, — говорит он наконец. — Я не видел причин отказываться.

— Вы не верите в удачу.

— Нет.

— А во что вы верите?

Впервые за вечер он смотрит на меня не скользящим взглядом, а в упор, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— В металл, — говорит он. — И в обязательства.

Пауза. Свеча потрескивает.

— Вы наверняка знаете, что я ничего не чувствую, мисс О’Шейр, — его голос по-прежнему ровен, но в нём появляется что-то новое. Не интонация, а скорее её отсутствие становится осмысленным. — По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

Я замираю.

— Что случилось сегодня?

— Спокойной ночи, мисс О’Шейр.

Он встаёт и быстрым шагом покидает зал. Я остаюсь одна за длинным столом. Суп остыл, свеча почти догорела. Сердце колотится где-то в горле. «Так было до сегодняшнего дня». Что это значит? Что изменилось? Это же моя работа. Приносить процветание. Может быть, процветание — это не только деньги, но ещё и способность чувствовать. Но тогда почему мне так тревожно?

Я возвращаюсь в свою комнату. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь унять сердцебиение. Я подхожу к окну, кладу ладонь на холодное стекло и замираю.