Рина Брайер – Седьмая дочь Морриган (страница 1)
Рина Брайер
Седьмая дочь Морриган
Глава 1. Тёплый металл
Белое платье приносят на рассвете.
Я давно не сплю. Просто лежу в серой предрассветной мгле и слушаю, как просыпается Академия: первые шаги в коридорах, далёкий звон колокольчика, приглушённый женский смех из соседних комнат. Воспитанницам не положено смеяться до завтрака. Особенно сегодня.
Дверь скрипит совсем тихо. Я не поворачиваю головы, только перевожу взгляд, и в серой щели вижу рыжеватое пятно фонаря, а потом и Лиссу целиком. Она всегда ходит босиком до первого колокола, нарушая три устава разом.
— Ты не спишь, — выдыхает она скорее утвердительно, чем вопросительно, и скользит внутрь.
Я чуть двигаюсь на подушке. Лисса присаживается на край постели, вглядывается в моё лицо, точно ищет на нём следы чего-то нездешнего, что должно проступить к утру этого дня. Потом быстро, почти суетливо, достаёт из рукава ночной сорочки что-то маленькое.
— Вот. С днём рождения. Только ты спрячь сразу, ладно? Надзирательница сегодня с самого рассвета злая.
Она разжимает ладонь. На белой коже лежит простая серебряная заколка в виде ласточки с расправленными крыльями. Старая вещь, с едва заметной царапиной на брюшке. Лисса перехватывает мой взгляд и смущается:
— Это бабушкина. Она говорила, ласточки всегда возвращаются домой.
Она не договаривает: и так ясно, что «домой» — это не про Академию. Я сжимаю заколку в кулаке, чувствуя холод металла и тепло Лиссиной руки. Спасибо, хочу сказать я, но в горле стоит ком предрассветной тишины.
Лисса быстро оглядывается по сторонам и её губы вздрагивают.
— Мне нельзя тут, — шепчет она. — Ты держись, слышишь?
Она выскальзывает обратно к двери так же бесшумно, как вошла. Почти получается. Но в проёме она с размаху налетает на кого-то. Слышен сдавленный вскрик, короткая возня, а после в комнату, покачиваясь и судорожно поправляя на груди большую коробку, заходит девочка. Она зажмуривается от страха, потом открывает глаза и выпаливает заученное:
— Прости, мне велено… вот…
Она ставит на стул у двери белую коробку, перевязанную шёлковой лентой цвета слоновой кости, и на секунду замирает.
— Анна, — тихо произносит она, — Можно посмотреть?
Я киваю, и она радостно улыбается и приоткрывает крышку.
— Какое красивое, — шепчет она, не поднимая глаз. — Уже не дождусь, когда наступит и моя очередь…
- Ты же знаешь, что наша кровь пробуждается позже, - улыбаюсь я и сажусь на кровати.
- Так долго ждать, - робко говорит девочка, теребя край своей серой формы. – Я бы хотела приносить удачу уже сейчас.
- Не переживай, - киваю я, - Ты будешь самой очаровательной Музой в своё время.
Девочка робко касается платья кончиком пальца, но тут же отдёргивает руку и исчезает, только подол её серого форменного платья мелькает в дверях. Я чуть заметно усмехаюсь. Ей, наверное, лет одиннадцать. Её Бенефициара выбрали в прошлом году. Я не знаю, что именно происходило в кабинете Совета. Проверяли искру? Брали кровь? Просто заставляли стоять и молчать, пока взрослые мужчины обсуждали её потенциал, словно она породистая лошадь? Никто из них не рассказывал. Но влажные глаза и дрожащие губы были одинаковыми у всех.
Я нервно сглатываю и смотрю на коробку, теребя пальцы. Мне почти двадцать один, и только сегодня Академия наконец решила, кто станет моим Бенефициаром.
Эта мысль должна отдавать горечью, но я выдрессировала себя лучше, чем любой из кураторов мог бы мечтать. Вместо этого в моей душе любопытство и предвкушение. Пятнадцать лет обучения, и вот он, финальный экзамен: стать идеальной Музой для человека, которого я ни разу не видела.
Я неспешно поднимаюсь и ступаю босыми ногами по ледяному, как и всегда в это время года, паркету. Отопление в Академии включают строго по календарю, а октябрь в Дублине почему-то наступает обычно раньше, чем администрация готова это признать. Я распахиваю окно, и в комнату врывается запах мокрой листвы, торфа и далёкого моря, которого я не видела много лет. Я вздрагиваю, когда на подоконник резко садится крупный ворон с перьями цвета мокрого асфальта. Он смотрит на меня, чуть склонив голову набок.
— Что? — усмехаюсь я вслух. — Тоже хочешь посмотреть на церемонию?
Ворон молчит и не отводит от меня своих чёрных глаз. На мгновение мне кажется, что в его клюве что-то блестит, но как только я протягиваю к нему руку, он вдруг срывается вниз и уносится в серое небо так легко, будто сам воздух уступает ему дорогу. Я провожаю его взглядом: в каждом взмахе читается то, чего у меня нет и ещё долго не будет. Закрываю окно и медленно выдыхаю. Пора.
Платье оказывается именно таким, как я ожидала: дорогой шёлк цвета топлёных сливок, строгий крой: никаких кружев, никакой вышивки. Униформа невесты без жениха, выпускницы без диплома. Я долго вожусь с пуговицами на спине, но в итоге сдаюсь и вызываю мадам Кросс.
Она приходит ровно через семь минут - я засекаю по старым часам на каминной полке. Мадам Кросс всегда точна, как приговор.
— Дыши, — говорит она, застёгивая пуговицы. Пальцы у неё сухие и прохладные, как бумага. — Ты очень бледная.
— Я спокойна.
— Я сказала «дыши», а не «оправдывайся».
Я послушно вдыхаю. В комнате пахнет её духами — ландыш и что-то медицинское. Мадам Кросс носит духи с двадцати четырёх лет, с тех пор как её собственная карьера Музы закончилась, и она перешла в кураторы. Говорят, её Бенефициар умер через три года после контракта. Говорят, она сама его убила. Говорят, она до сих пор носит траур. В Академии много что говорят, но правду знает только сама Кросс. Ну, и Совет, конечно. Совет знает всё.
— Ты волнуешься, — говорит она, разглаживая складку на моём плече. — Это нормально.
— Почему? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разве не к этому дню нас готовят всю жизнь? Разница лишь в том, что все кроме меня знали своих Бенефициаров заранее? Совет сомневался в моем потенциале?
Мадам Кросс обходит меня и встаёт перед зеркалом. Теперь я вижу нас обеих в отражении: высокая седая женщина в сером костюме, с безупречной осанкой, и я — моложе, ниже, в изящном платье, с белоснежными волосами, убранными в низкий пучок. Дочь, которой у неё никогда не было. Продукт, который она создала.
— Нет, Анна, мы в тебе не сомневались. Просто искали для тебя подходящего Бенефициара. Не просто богатого и влиятельного, а достойного тебя, — она замолкает на несколько секунд, всматриваясь в моё лицо. — И мы нашли.
Она поворачивает меня к себе и берёт за подбородок. Жест кажется почти материнским, если не знать мадам Кросс.
Я сглатываю. Это всё, что я хотела услышать последние десять лет, пока смотрела, как других девочек вызывают в кабинет Совета и они возвращаются оттуда с испуганными глазами, но гордо вздёрнутой головой. «Мой Бенефициар — банкир», — шептались они. «А мой — судовладелец из Ливерпуля». А я сидела на кровати и делала вид, что читаю «Историю рода Бригит», и ждала, когда позовут меня. Но меня не звали.
— Его зовут Киллиан Доннелли, — говорит мадам Кросс, и её голос почти неуловимо меняется. Словно она пробует это имя на вкус и находит его горьковатым.
— Сколько ему лет?
— Двадцать девять, — её губы трогает странная улыбка, и я непроизвольно улыбаюсь в ответ. Я мечтала, чтобы выбранный для меня человек оказался молод. Мечтала не просто о контракте и статусе приносящей удачу спутницы, но и о любви.
— Он наследник «Доннелли Индастриз», — продолжает мадам Кросс, словно зачитывая досье. — Архитектурная реставрация, кузнечное ремесло, недвижимость. Состояние почти два с половиной миллиарда евро.
Я киваю, хотя и не понимаю, зачем она перечисляет цифры. Меня не учили интересоваться деньгами.
— Он не женат, связей не афиширует. Живёт один. Совет директоров его компании три года убеждал его заключить контракт с Музой, но он отказывался.
— Почему?
— Потому что ему всё равно, — мадам Кросс поправляет мне причёску, и я чувствую, как шпилька впивается в кожу. — Род Доннелли проклят. Мужчины его крови не испытывают чувств. Ни радости, ни гнева, ни страха, ни желания. В прессе его называют Каменным Лордом. Говорят, он ни разу за всю жизнь не улыбнулся.
Я хмурюсь и пытаюсь представить человека, который ни разу не улыбался. Картинка выходит пугающей и одновременно печальной. Я знаю, что чувствовать не положено — это непрофессионально. Но что-то внутри меня — та часть, которую не смогли выдрессировать за пятнадцать лет, — всё же сжимается от жалости.
— Для тебя это даже хорошо, — продолжает мадам Кросс. — Он не будет лезть в душу, требовать теплоты или заботы. Не будет привязываться. Отработаешь десять лет и выйдешь на покой, как Гвинет. Ты ведь помнишь Гвинет?
Гвинет. Идеальная выпускница, лицо Академии на всех проспектах. Я видела её однажды, когда она приезжала к нам на торжественный обед. Ей сорок пять, но выглядит она моложе. Безупречная кожа, безупречная улыбка и безупречная жизнь. Все девочки с самого детства мечтают быть как Гвинет.
Я прикусываю губу. Десять лет… Десять лет быть рядом, вдыхать его запах, приносить ему удачу, видеть, как расцветает его дело, но не иметь права привязываться. Потому что наша кровь даёт процветание, а не любовь.
— Я не подведу, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала.
— Знаю, — отвечает мадам Кросс. — Ты наша лучшая работа, Анна.