Рина Бороздова – Тайна старинной шкатулки (страница 5)
– Да, – задумчиво пробормотала Варя, – я действительно их плохо помню.
Они сели на диван и стали с удовольствием перебирать фотографии. К счастью, на некоторых из них с обратной стороны имелись подписи. Снимки были совершенно замечательные. Один привлек внимание. За столиком уличного кафе сидят господин с бородкой и дама в удивительной шляпке с перьями. На обороне надпись: «Николаша и Лидочка. 1900 год». Кто такие Николаша и Лидочка Варя вообще не представляла. Она хотела уже отложить снимок, как Алекс вгляделся и спросил:
– А где это снято, как думаешь?
Варя пожала плечами.
– Точно, что где-то в Европе. Но Берлин это, Вена или Париж, как тут угадаешь?
– Варюша, ты же историк. Будь внимательна. Очень говорящий снимок.
Варя посмотрела внимательнее. Улица и дома ничего ей не говорили и вдруг… Что это виднеется на заднем плане: лопасти винта самолета? Крылья мельницы? Ну, конечно, Мулен Руж! 1900 год!
– Алекс, потрясающе! Это же Париж, знаменитая Парижская выставка. Помню там инженер откуда-то из Сибири за железнодорожный мост золотую медаль получил.
– За проект моста через Енисей в Красноярске. Уникальное творение инженерной мысли было. А Минусинский краеведческий музей был удостоен серебряной медали. Представляешь, только на одну Енисейскую губернию пришлось две награды. Да, Россия тогда вызвала фурор в Европе!
– Интересно, кто эти люди и какое отношение они имеют к моей семье? И вообще, судя по всему, предки у меня были непростые. Ты знаешь что-нибудь?
– Больше о бабушке твоей. Мама ее, твоя прабабушка, была из дворянской семьи. Не богатой, но старинной. После революции у них все забрали, естественно. В их же собственном доме им оставили две комнаты. Было несколько обысков, арестов. Деда ее как-то полгода в каталажке держали, а потом выпустили. В семье считали, что его жена, собрав то, что удалось припрятать из ценностей, выменяла своего мужа или выкупила, тут уж называй как хочешь. Он потом года три где-то прятался по знакомым, по деревням, иногда только ночью домой приходил. Уж не знаю правда это или семейная легенда.
Твою прабабушку тоже тогда задержали как социально чуждый элемент. Было ей лет, наверное, около двадцати и, как вспоминала Клавдия Викентьевна, хороша она была необычайно.
В общем, допрос вел молодой чекист. Гражданская война закончилась, просто так тогда уже не расстреливали. Несмотря на пикантность ситуации они друг другу понравились, ее отпустили, да и понятно было, что никакой угрозы она новой власти не представляет. И скоро они поженились. Прадед твой всю жизнь ее очень любил. Из чека он вскоре ушел, закончил институт, стал инженером.
Мужик он был очень умный, поэтому в тридцатые годы они всей семьей уехали куда-то в Красноярский край, там и бабушка твоя родилась. Прадед и там работал на заводе, а в начале 50-х они вернулись в Нижний. Такая вот история. Эпоха была такая. Все перепуталось, перекроилось в стране: люди, судьбы.
Так что видимо это альбомы твоей бабушки. Ну давай, что там еще интересное есть?
Они продолжили и дальше изучать фотографии, пытаясь по отдельным подписям выстроить все семейное древо. Судя по некоторым общим фотографиям, родственников у Варвары было предостаточно. И вдруг рука ее дрогнула. На обороте снимка молодого офицера надпись: «Кузен Митенька Войков перед отправкой на фронт»
Так не бывает. Да, случайности бывают, но, чтобы так! Нашла письма, потом буквально на следующий день записки того же человека, о котором в этих письмах идет речь. А теперь оказывается, что этот человек какой-то ее дальний родственник. Цепь удивительных совпадений была неправдоподобной. Варя даже испугалась.
– Алекс, посмотри, я глазам своим не верю. – Варя протянула ему фотографию, показывая на надпись.
Алекс прочитал и внимательно посмотрел на Варвару.
– Что-то мне страшновато становится, – пробормотал он.
– Все чудесатее и чудесатее. А может именно поэтому я полезла рыться в этих старых бумагах? Видимо я слышала эту фамилию, давно, в детстве. Отсюда и это смутное ощущение. Может тогда, когда приезжал к нам какой-то дальний родственник? Да, надо все это внимательно изучить. И письма посмотреть. Вдруг упоминания будут.
Варя еще раз посмотрела на лицо молодого поручика. Щегольские усики, длинные светлые глаза. Не сказать, что красив, но глядя на него как-то сразу понимаешь, что это именно офицер. Сколько же их тогда погибло в Галиции, в Карпатах, под Перемышлем? Было странно от того, что она знала дальнейшую судьбу этого юноши. Знала, что ждет его плен, побег, а через шесть лет он, оставив своего последнего командира, уйдет в неизвестность в отчаянной попытке вырваться за флажки, как загнанный волк.
Они еще долго сидели с Алексом над альбомами. Нашли снимок той самой Лизы, которая увлеклась революцией и не уехала со своими родителями.
Долго сопоставляя все надписи на снимках, Варя с Алексом поняли, что отец этого кузена Мити, был родным братом ее прапрабабушки. Даже составили подобие таблички, чтобы не запутаться. Дважды Варя заваривала чай, они не могли оторваться, расследование захватило обоих. Когда стемнело, Алекс засобирался домой.
– Все, душа моя, уволь старика, сил больше нет. Поеду.
Проводив Алекса Варвара вернулась в комнату. С альбомами закончили, нужно просмотреть документы и письма. Но в этот момент из кухни раздался возмущенный кошачий вопль, напоминающий звук электродрели, шум и опять истошный вопль.
– Филя, извини, я о тебе совсем забыла, – закричала Варя, бросаясь на кухню. В луже воды из опрокинутой миски стоял возмущенный Филипп и яростно бил по ней лапой. Он, конечно, не соблюдал режим питания, но крайне отрицательно относился к невниманию со стороны Вари и вид пустой миски вызывал у него приступы невероятного раздражения. Корм должен быть всегда, для Филиппа это была аксиома и он пресекал любые попытки ее опровергнуть.
Пока Варя ликвидировала последствия кошачьего возмущения и наполняла кормом миску, Филипп гордо стоял, вскинув вверх свой роскошный хвост, пушистый кончик которого напоминал качающуюся черную хризантему. Увидев, что порядок вернулся в его царство, он подошел к миске, понюхал, подцепил лапой подушечку корма, погрыз и гордо удалился на диван. Порядок был восстановлен.
Варя вернулась к столу и занялась бумагами. Здесь были письма, поздравительные открытки, обрывки каких-то записок, документы. Некоторые совершенно удивительные. Было два мандата съезда Иркутских советов рабочих и крестьянских депутатов за 1924 и 1925 годы, удостоверение юриста, подписанное еще Крыленко, донорская книжка ее прабабушки за 1941-45 годы. Перед Варей вставал целый мир ее семьи, до сих пор мало ей известный.
Становилось понятно, что Лиза, сестра Дмитрия Войкова, после отъезда ее родителей, чуть ли не в 1919-м году стала членом РКСМ, создавала в Нижегородской губернии пионерские отряды, ездила по селам, занимаясь ликвидацией неграмотности, а в середине 1920-х, когда была создана огромная областная библиотека, пошла туда работать да так и работала до конца жизни.
В 1920-е годы Лиза родила сына. О том, что он с 1942-го воевал и не вернулся с фронта, Варя тоже прочитала из письма Лизы своей двоюродной сестре – Варвариной прабабушке. Судя по переписке, они были очень дружны.
Послевоенных писем было немного. Больше попадались поздравительные открытки: с Новым годом, с днем рождения. Варя нашла вырезку из газеты за 1960-й год с некрологом на смерть Лизы.
В письмах мелькало упоминание о Мите. Сестры иногда вспоминали его, переживали: жив ли он. Прабабушка Вари писала, как живя в Сибири, она осторожно попыталась узнать о судьбе Дмитрия, но после ареста Колчака его след потерялся. Слава богу, что не было сведений о его гибели.
Еще в одном письме Лиза упоминала, что иногда видит старого Степаныча. После того как усадьба в 1918 году сгорела, он вместе со своим сыном и его семьей перебрался в город. Старик к концу жизни совсем ослеп и иногда бормочет о семейном обереге, хранимом в сосуде. Лиза шутила, что оберег в сосуде видимо любимая шутка слепого старика.
Сын Степаныча умер от испанки еще в 19-м году, а внук Матвей закончил рабфак, стал инженером и работал на «Красное Сормово», после войны начал сильно болеть. У Матвея были сын и дочь, правнуки Степаныча, молодой человек погиб на фронте, а о девочке сестры не упоминали.
Варя просидела, перебирая все эти бумаги, до глубокой ночи. В конце концов, поняв, что сейчас уснет прямо за столом, с трудом разгибая спину, поднялась и отправилась спать.
Ночью ей снились лица с фотографий, прабабушка в беретике на скамейке Летнего сада, Лиза в косынке и кожаной куртке с упрямым взглядом слегка раскосых глаз, юношеское лицо молодого поручика, все это мелькало как в детском калейдоскопе. Под утро сквозь сон возникли слова: «оберег в сосуде».
Варя проснулась. Что ее так встревожило? С историей находок из шкатулки она разобралась. По невероятному совпадению это была немного и ее история, но никаких тайн она не обнаружила. Почему же ее не отпускает чувство незавершенности, чувство, что она только слегка приоткрыла дверь и стоит на пороге новых открытий?
Варя встала и стряхивая с себя все эти туманные размышления, отправилась завтракать. День входил в привычную колею.