Рин Дилин – Не отпускай меня (страница 14)
– Наверное, это из-за обряда… – пробормотал он, а я молча слушала, боясь пропустить хоть слово из нужной информации. – В предупреждении к нему говорилось, что Хранителю Библиотеки придётся отдать нечто ценное, но я полагал, что это просто красивая метафора… Хорошо, что это просто память, Лиз, а не действительно нечто важное…
Внезапно он нахмурился и подозрительно на меня посмотрел:
– Элизабет, я надеюсь, ты не решила сказаться больной, провести весь день в постели и таким образом избежать предложения от Диего де Ривьеро? Если это так, дрянная девчонка…
– Он стар и так дурён собой? – перебила я его, продолжая невинно хлопать глазками.
– Нет… Вполне молод и красив… Вы же уже виделись… – вновь смутился родитель.
– В таком случае не вижу причин идти против вашей воли, папенька, – нежным голоском послушной девочки заверила его. – Вы наверняка желаете мне только счастья. Да и проводить весь день в постели я считаю неразумным: вполне возможно, потеря памяти – временное явление, и прогулка может помочь восстановить её…
Мужчина порывисто схватил мою голову в ладони и радостно поцеловал в лоб:
– Пожалуй, если ты останешься такой покладистой, то лучше бы она и не возвращалась!
Затем рванул к двери, распахнул её и громко рявкнул в проём:
– Глашка! Глашка, где тебя Забытые носят?!
Девушка очень быстро появилась на его зов:
– Звали, барин?
Это натолкнуло меня на мысль, что служанка подслушивала под дверью, и вовсе не ходила на кухню.
– Помоги Элизабет привести себя в порядок. К обеду подготовь для неё то платье, что я привёз из столицы, – он бросил на меня короткий испытующий взгляд, но я хранила молчание. – Да, и сопроводи её на прогулке: моя дочь себя нехорошо чувствует, ей может сделаться дурно от солнца.
– Как прикажете, барин, – Глаша вновь выдала рубленый кособокий книксен, от которого у меня зубы судорогой свело: очень уж живы были в голове воспоминания, как моя строгая матушка долго и упорно выбивала из меня дурь, заставляя приседать в книксенах, реверансах или вовсе замирать в подобном полуприсяде на несколько часов с книгой на голове.
И не дай Светлые, если книга падала с моего темени раньше назначенного срока: меня пороли розгами, лишали десерта или вовсе запирали в детской, оставив без ужина. А после, поняв, что у меня проснулась магия и она со мной не справляется, матушка отправила меня в пансион для благородных девиц при Храме Светлым в самую северную и дальнюю провинцию империи…
Сделала она это после того, как я опалила её лицо огнём в панике от вновь предстоящего наказания… Помню, когда мне пришло письмо о её кончине, я и слезинки не проронила, кутаясь в тонкую шаль в одном из холодных заснеженных коридоров пансиона: в том краю никогда не бывает лета…
Признаюсь, я даже испытала облегчение, что её не стало, и кошмар с ней в главной роли, когда она с перекошенным от злобы лицом заносит надо мною руку с розгами, наконец-то перестанет мне сниться…
Так, стоп! Это что за?!. Откуда это в моей голове?! Моя матушка – жизнерадостная ведьма, всегда была добра и снисходительна ко мне. К счастью, она жива–здорова, дадут Светлые, ещё не на одно столетие. А эта тощая белобрысая, серокожая мымра с розгами в руке, что делает в моём сознании?! Откуда, я вас спрашиваю?..
Ах, да… Точно же…
Сандр же упоминал, что обряд заставляет вспомнить своё прежнее воплощение. А значит тело, в котором я оказалась, – моё. И те обрывки воспоминаний, что сейчас яркими рваными лоскутами проявляются в моём сознании – также принадлежат мне. Боги, какое несчастное детство было у меня в прошлой жизни!.. И, судя по воспоминаниям о пансионе, отрочество было не слаще: холодные кельи, больше похожие на темницы. Беспрестанные молитвы и посты покаяния. Из всех магических наук – изучение искусства магической вышивки шёлковыми нитями да плетение обрядовых гобеленов на удачу и плодовитость рода. Бр-р!..
Средневековая темнота в умах и сексизм в полной красе: курица – не птица, женщина – не маг. Её удел – рожать детей, вязать мужу тёпленькие трусишки да на мужскую состоятельность их заговаривать. А уж где он эту «состоятельность» использует, в супружеской спальне или с девками в борделе, не её куриного ума дело.
Теперь понятно, почему Элизабет, то есть я, так упорно противилась скорому замужеству: не успела вернуться из пансиона, а уже сразу «взамуж». Порывшись в памяти, я попыталась выяснить, когда же вернулась домой, и у меня глаза непроизвольно на лоб полезли от шока: оу… А ничего себе так мой прошлый папенька собственной дитяткой тяготится: я вернулась всего пару недель назад! На солнышке ещё не успела вдоволь согреться, а он…
– Барышня, вы вставать думаете? – резкий голос горничной прервал мои мозговые изыскания. – Ваш папенька нас обеих по головке не погладит…
Я бросила на неё косой взгляд из-под ресниц: ишь, говорливая какая! Меня, значит, она не боится, только папеньку. Но, в принципе, оно и понятно почему: сегодня семья де Ривьеро прибудет к обеду, Диего сделает мне предложение, на которое я не смогу сказать «нет», и через пару недель–месяц я убуду отсюда в южную провинцию империи. Навсегда. Чего меня бояться или проявлять уважение, да?
– Помоги мне встать, пожалуйста… Что-то голова кружится… – наигранно слабым голосом произнесла я и протянула к горничной руки.
Та, не чуя нависшей над собой опасности, пожала плечами, подошла, взяла мои ладони и небрежно дёрнула на себя. Я села на постели и крепко сжала её руки, не позволяя их выдернуть в случае чего.
– А теперь, мерзавка ты этакая, повторяй за мной, – зло прошипела и призвала Няшу. Фантом тут же явился и кольцами обвил наши руки, опаляя кожу жаром. – Я, такая-то такая, приношу магическую клятву верности и преданности Елиз… Элизабет де Розеншипской. Повторяй, ну? Чего ртом хлопаешь?!
Девушка побелела, как снег, и с ужасом таращилась на кобру.
– Барышня… Госпожа! Пожалуйста, не надо!.. Я с детства всякой магии боюсь!.. – просипела она.
Ага, счаз! Но двигаться мы, наконец, стали в нужном мне направлении: вон как я буквально за долю секунды выросла в её глазах от барышни до госпожи. Так что нет уж, доведём начатое до конца: я сейчас остро нуждаюсь в верном человеке, у меня нет времени ковыряться в памяти прошлого воплощения и выбирать того, кто ко мне расположен. Да и выбирать-то особо наверняка не из кого, раз я была отправлена из дома в совсем юном возрасте и только недавно вернулась.
– Повтори слова клятвы, – медленно, с угрозой произнесла я, Няша раздула капюшон и увеличилась в размере, нависая над горничной и демонстрируя ей в огненной раззявленной пасти приличной длины клыки.
– Хорошо-хорошо! Только не жгите мне лицо! – взвизгнула горничная, зажмуриваясь, и скороговоркой проговорила: – Я, Глафира Шеттель, клянусь в верности и преданности своей госпоже Элизабет де Розеншипской…
– Клянусь, что не причиню ей вреда ни делом своим, ни словом, – принялась подсказывать я, а она за мной повторять: – Клянусь, что не умолчу, если станет мне известно о затевающемся против неё зле. А если нарушу сию клятву, то сгореть мне на том же месте в пламени праведного гнева Светлых Богов! – последнее я добавила для красного словца и пущей острастки.
Но Глаша немеющими губами повторила слово в слово. После этого я передала Няше мысленный приказ. Кобра взмыла вверх, приняв образ феникса, сделала круг над перепуганной горничной и с громким хлопком исчезла, осыпав её снопом искр напоследок.
– Ну, вот и всё, а ты боялась, – хмыкнула я, слезая с кровати. – Теперь можно и вставать.
Горничная громко судорожно сглотнула, приходя в себя, и тут же засуетилась:
– Сейчас-сейчас, моя госпожа…
Я мысленно хихикнула: вот что значит темнота в умах и магическая необразованность. Цена этой клятвы, что я сейчас взяла с Глаши, – пшик, пустой звук. Балаганная шутка, а не клятва. А всё почему? Правильно. Потому что Глаша свою магию не использовала и не вплела в мою. Хотя она у неё, без сомнений имеется, просто магический резерв с носик колибри. Но эффект плацебо – такая вещь… иногда пуще любой магии работает.
– Можешь называть меня, как и прежде, «барышня», – смилостивилась я, подходя к зеркалу и разглядывая себя в отражении. – А что ты там про лицо говорила?..
– Простите, моя госпожа, что напомнила! – взвыла Глаша и кинулась мне в ноги. – Дворовые болтали и… Не со зла я!
Так, а вот это уже плохо, если девка постоянно так трястись передо мной будет. Похоже, я немного переборщила со спецэффектами.
– Поднимись, Глаша, – миролюбиво произнесла я, показывая, что не сержусь. – Ты мне принесла клятву, и я тебе принесу: клянусь, что не буду обижать попусту ни словом, ни делом свою горничную, Глафиру Шеттель. Обещаю заботиться о ней и не подвергать опасности… – что-то было знакомое в её фамилии, но при попытке вспомнить, моя голова до звона в ушах наполнилась звуками белого шума: треском и шипением.
Я сотворила сияющую бабочку и вплела в неё небольшое целительское заклинание успокоения для купирования истерик у больных.
– Подставь руку и позволь ей сесть на ладонь, чтобы клятва активировалась, – тихо сказала настороженно наблюдающей за мной Глаше.
Девушка нехотя послушалась: всё-таки страх перед магией в ней был силён. Бабочка сорвалась с моей руки, плавно подлетела, и как только она коснулась кожи Глафиры, в тот же момент растаяла, а целительское заклинание впиталось в тело. Глаша продолжала сидеть на полу с удивлением глядя на свою пустую руку.