Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 82)

Потом в течение нескольких ночей мы не видели желтых глаз, но их отсутствие почти не убавило нашей тревоги. Особенно сильно это сказалось на Хоке. Он часто тащился даже позади доктора, который не столько шел, сколько скользил по тропе, усеянной влажными, мертвыми осенними листьями. Хок то и дело останавливался и оборачивался назад с винтовкой на изготовку, оглядывая лесной тоннель, по которому мы шли – все его нервы, жилы и мышцы были натянуты и напряжены, голова склонена набок, – и слушал. Не могу сказать, что он слушал, потому что ни доктор, ни я не слышали ничего, кроме собственного тяжелого дыхания и скрипа своих сапог. Когда мы отдыхали, Хок бродил вокруг по лесу, и его сердитое бормотание доносилось по воздуху, как лишенные всякого смысла обрывки разговоров из разорванной памяти.

Он стал мрачным и молчаливым, с одержимостью облизывал свои влажные губы, спал всего по нескольку минут за раз, а потом с ворчанием просыпался и начинал подбрасывать дров в костер или бранился, если их не было. Костер никогда не казался ему достаточно большим. Думаю, он сжег бы весь лес, если бы только мог. Человек, который провел в этих лесах всю жизнь, теперь был с ними в глубоком конфликте, не доверяя и ненавидя их со всей яростью обманутого любовника. То, что он любил, не любило его. И даже намеревалось его убить.

Хотя доктор был поглощен состоянием своего пациента, состояние нашего проводника тоже не осталось для него незамеченным. Монстролог отвел меня в сторону и сказал:

– Меня беспокоит сержант, Уилл Генри. Да поможет нам Бог, если мое беспокойство оправданно! Вот, возьми это. Положи себе в карман. – Он вложил мне в руку револьвер.

Должно быть, он заметил на моем потрясенном лице недоумение.

– Это может сломить разум человека, – сказал он. Он не стал разъяснять, что значит «это». Думаю, он не счел это необходимым. – Я такое видел.

Сержант сломался на следующий день. Мы остановились передохнуть, и, не успели преклонить свои измученные тела, как он снова был на ногах и пошел в лес; я видел искорки росы на его шляпе, рыскающей между черными, как смоль, лоснящимися стволами деревьев.

– Ладно, будь ты проклят, ладно! – орал он. – Я слышу, что ты там! Выйди, чтобы я тебя увидел!

Я хотел было встать, но доктор жестом велел мне оставаться на месте. Он взял свою винтовку.

– Я тебя застрелю. Ты этого хочешь? – кричал Хок голым деревьям. – Я тебя прикончу, как собаку. Ты меня слышишь?

Я инстинктивно дернулся, когда по лесу разнесся звук выстрела. Я снова хотел встать, и доктор мягко меня остановил.

В этот момент Хок завыл, как привидение, и бросился напропалую через подлесок, беспорядочно паля из винтовки; теперь его крики больше походили на визг раненого животного.

– Оставайся с Чанлером, Уилл Генри!

С этими словами монстролог бросился в лес за Хоком. Я подошел поближе к Джону Чанлеру, обеими руками сжимая револьвер и не зная, чего больше бояться – того, что могло преследовать нас, или нашего обезумевшего проводника. Постепенно шум погони, грохот выстрелов и истерические крики затихли. Вернулся покой первобытного леса, сверхъестественная тишина, которая, может быть, пугала даже больше, чем шум.

Я почувствовал рядом с собой какое-то движение. Я услышал, как что-то застонало. Я унюхал дыхание чего-то зловонного. Тогда я взглянул вниз и увидел, что это что-то смотрит на меня.

Часть одиннадцатая

«Возвышаясь, я пал»

Костлявые пальцы схватили меня за руку. Луковицеподобная голова на несколько дюймов приподнялась с хвойной подстилки – широко открытые глаза плавали в мерзкой желтой жиже, алые губы, налитые свежей кровью, окаймляли раззявленный рот, из которого исходила тошнотворная вонь разложения, – и Джон Чанлер заговорил со мной на гортанной невнятице, непонятными мне словами. Он, словно тисками, схватил и тянул меня за руку. Думаю, я выкрикнул имя доктора; не помню. Я видел, как толстый покрытый пеной язык злобно надавил на передние зубы, и они выпали из своих гнезд и провалились в дьявольскую черноту его горла. Он подавился и начал глотать воздух. Я, не раздумывая, бросил револьвер на колени и запустил руку ему в рот, чтобы достать выбитые зубы. В тот же миг рот захлопнулся, и он меня укусил. Меня пронзила боль. Я уверен, что закричал, хотя точно не помню. Меня захлестнули боль и ужас от страшного пустого взгляда этих желтых глаз; когда ему на язык попала моя кровь, животная паника в глазах тут же сменилась холодной невозмутимой осмысленностью, одновременно звериной и человеческой.

Я уперся свободной рукой в его впалую грудь и изо всех сил дернул другую руку, срывая кожу от костяшек пальцев до самых ногтей. Ладонь выскочила изо рта, вся покрытая кровью и желтой слюной. Я слышал, как моя кровь булькает в его горле, а потом он ее проглотил, при этом бешено дернув своим огромным кадыком.

Он потянулся ко мне. Я отполз, сунув раненую ладонь под мышку и схватив другой рукой револьвер доктора, хотя даже при всей своей панике я не смог себя заставить целиться в него.

Он отвалился назад, его спина выгнулась, трупное лицо повернулось к равнодушным небесам. Костлявые руки бессильно вцепились в воздух.

– Уилл Генри? – услышал я позади себя.

Доктор метнулся мимо меня и склонился над Чанлером. Он обхватил его лицо ладонями, громко звал его по имени, но его глаза снова захлопнулись, и гноящиеся губы молчали. Я обернулся и в нескольких футах от себя увидел Хока: его лицо пылало, в волосах запутались хвоя и мох.

– Ты в порядке? – спросил он меня.

Я кивнул.

– Что это было? – спросил я.

– Ничего, – сказал он. – Ничего.

В его голосе не чувствовалось облегчения.

Казалось, Хоку ничто не может принести облегчения. Чтобы отогнать темноту, он разводил бушующий огонь, подбрасывая в его алчную утробу ветку за веткой, пока пламя не начинало жечь ему лицо и опалять бороду. Костер разводили для тепла, но он все равно дрожал. Костер разводили против того безликого, что преследовало нас, но оно уже вцепилось в него.

Не мог Хок прибегнуть и к своему испытанному средству. Доктор использовал остатки его виски, чтобы промыть мои раны – это было необходимо сделать, тщетно убеждал его Уортроп. Хок разразился истерикой, достойной самого разгневанного двухлетнего ребенка, он топтал лесной перегной из опавшей листвы и осколков древних костей земли, бил по воздуху судорожно сжатыми кулаками, и с его растрескавшихся губ летела слюна.

– Вы не имели права! – кричал он в лицо доктору, потрясая пустой фляжкой. – Это мое! Мое! У человека есть право на то, что ему принадлежит!

– У меня не было выбора, сержант, – сказал Уортроп таким тоном, каким родители говорят с детьми. – Я вам куплю целый ящик, когда мы доберемся до цивилизации.

– Цивилизация? Цивилизация! – истерически захохотал Хок. – А что это такое?

Лес вернул его слова насмешливым эхом: «Цивилизация… А что это такое?»

– Вы можете мне ее показать, Уортроп? Укажите мне на нее, а то я что-то не могу ее разглядеть! Ничего не осталось, ничего, ничего, ничего.

– Я не могу вам ее показать, – спокойно ответил монстролог. – Я не проводник.

– Что это значит? О чем это вы? На что вы намекаете, Уортроп?

– Я просто отметил факт, сержант.

– Что я заблудился в этом проклятом лесу.

– Я этого не говорил, Джонатан. И даже не намекал на это.

– Это не моя вина. И это не моя вина. – Он с диким видом показал на лежащее в палатке неподвижное тело Джона Чанлера. – Это сделали вы, и вот до чего нас это довело!

Доктор задумчиво кивал; я сотню раз видел у него такое выражение лица, эту напряженную сосредоточенность, с какой он изучал выдающиеся экземпляры из своей эксцентричной науки.

– Как далеко мы от Рэт Портиджа? – спокойно спросил он. – Сколько еще дней, Джонатан?

– Думаете, я на это попадусь? Должно быть, вы думаете, что я полный идиот, Уортроп. Я знаю, к чему вы клоните. Я знаю, что это такое. Я делаю все, что могу. Моей вины нет ни в чем.

Он пнул горящую головню, которая упала в подлесок и подожгла сухие листья и сучья. Я бросился, чтобы затоптать огонь. Позади саркастически засмеялся сержант Хок:

– Пусть горит, Уилл! Пусть все сгорит, и тогда мы увидим, где оно прячется! Тогда тебе будет не спрятаться, сукин сын!

– Сержант, – сказал Уортроп, – здесь ничего не прячется…

– Вы что, мертвы? Я это слышу весь день и чувствую его запах всю ночь. Я чувствую этот запах сейчас – смрад гниения и тлена! Он нас объял, он впитался в нашу одежду, мы в нем купались, пока он не въелся нам в кожу, он идет от нас, когда мы дышим.

Он показал скрюченным пальцем на палатку.

– Думаете, это для меня что-то новое? Я был в этих лесах сотню раз после того, как потерял здесь одного новичка, который решил поохотиться, богатого ублюдка, забывшего господний завет: не соваться туда, где тебе не место! Я знаю, знаю… – Он резко вытер рот ладонью, и его нижняя губа лопнула. Он повернул голову и сплюнул кровь в костер. – Пару лет назад я привел его сюда, а вернулся он без лица. Большой гризли вырвал ему своими лапами глаза и содрал ему все лицо. Все лицо, глупый слепой ублюдок. Я возвращался в Рэт Портидж с его проклятым лицом в кармане! Как тебе такой охотничий трофей, ты, богатый, тупой, слепой, безликий ублюдок!

Он снова засмеялся, снова сплюнул. К его усам пристали мерцающие капли крови и слюны. Он расправил широкие плечи и выпятил на доктора сильную грудь.