Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 81)
После того как были съедены последняя галета и последний кусок копченой грудинки, сержант закинул на плечо винтовку и ушел в лес. В тот день мы не двинулись с места. Ближе к сумеркам Хок вернулся – с пустыми руками. Он бросил оружие и свалился около костра, что-то бормоча, беспрестанно вытирая рот тыльной стороной ладони и облизывая губы.
– Ничего, – прошептал он. – Ничего. Никогда такого не видел. Ничего нет на целые мили.
Он поднял глаза к небу.
– Даже ни одной птицы. Ничего. Ничего.
– Ну, у нас все же есть мы, – сказал доктор утешающим тоном, пытаясь поднять нам настроение. – Я имею в виду вариант отряда Доннера[10].
Хок тупо посмотрел на него, открыв рот, а я подумал, что доктор, который прекрасно знал пределы своих возможностей, должно быть, был совсем не в себе, если хотя бы попытался пошутить. Это было так же нелепо, как если бы человек попытался взлететь, махая руками.
Голод стал новым членом нашей компании, гораздо более сильным и энергичным, чем остальные, и он обгладывал наши сухие кости. Когда мы останавливались, то по-настоящему не отдыхали. Мы с Хоком шли в лес и собирали ягоды, выкапывали съедобные корни индейской картошки и зубянки, отрывали головки дождевиков, сдирали кору с орешника гикори, которую потом варили, чтобы размягчить. (Это «рагу из коры», кроме всего прочего, способствует пищеварению, сообщил мне сержант, туземцы используют его для лечения поноса и венерических заболеваний.) Мы также собирали волчью лапу – вечнозеленый мох с густыми игловидными листочками, в изобилии росший на лесной подстилке; Хок его варил, делая что-то вроде травяного чая. Он был едким и горьким на вкус – доктор выплюнул свой первый глоток, – но Хок продолжал его собирать. Споры мха были очень горючи, и он очень любил бросать их в костер и любоваться, как они вспыхивают горячим белым пламенем.
Каждый день мы просыпались более слабыми, чем накануне, и каждый вечер останавливались более голодными. Наши глаза смотрели с загнанной безысходностью в ожидании медленной голодной смерти, и наши голоса были едва слышны в неподвижном воздухе. Мы неуклюже спускались по тропе в мертвые низины, долгие мили шли по пустынным
– Грифы, – сказал он. – Падальщики.
Доктор зацепился носком сапога за ветку. Он начал заваливаться вперед и успел повернуться кругом, чтобы не упасть на свой драгоценный груз.
– Все нормально, я в порядке, – проворчал он, когда Хок попытался помочь ему встать, и оттолкнул протянутую руку.
– Позвольте мне понести его, доктор, – вполне разумно предложил сержант. – Вы совсем измотались.
– Не трогайте его. Понятно? Я застрелю вас, если вы его коснетесь. Никто к нему не прикасается, кроме меня!
– Я не хотел вас обидеть, – ответил Хок. – Просто хотел помочь.
– Это мое, – хрипло выдохнул доктор. – Мое!
Он подсунул руки под тело Чанлера и с трудом встал. Несколько ужасных секунд он стоял, покачиваясь, и снова упал – на этот раз он с глухим стуком рухнул назад. Голова его друга упала ему на грудь.
– Будь ты проклят, – заныл доктор на Чанлера, и его слова были пусты, поскольку и сам он был опустошен. – Зачем ты сюда пришел? Что ты собирался найти? Ты, идиот… ты, безмозглый дурак… Что ты собирался найти?
Он погладил Чанлера по мягким пушистым волосам и прижался щекой к его макушке.
– Да ладно вам, док, – попытался его ободрить Хок. – Все не так уж плохо.
Он шагнул к нему, но доктор направил ему в лоб револьвер.
– Вы могли это предотвратить! – закричал он. – Вы были здесь месяц назад. Он был в броске камня от вас, а вы оставили его. Вы бросили его!
– Но, док, я рассказал вам, что мне сказал Фиддлер…
– То же самое, что он сказал мне, но разве я стал его слушать? Разве поверил его словам? Разве позволил себя одурачить?
– Ну, – натянуто ответил Хок, – может, вы просто умнее меня.
– Это не комплимент.
С этими словами возбуждение покинуло доктора: его глаза потускнели, рука с револьвером упала. К нему вернулось безразличие – та же странная апатия, которой были подвержены и мы с Хоком. Порождение опустошенности – безжизненное прозябание, бессмысленные слова, бесполезные жесты, бесплодные надежды.
Не могу сказать, какой это был день – может, десятый или одиннадцатый со времени нашего побега из лагеря чукучанов, – когда Хок потянул моего хозяина в сторону, а мне сказал:
– Останься с Чанлером, Уилл. Мне нужно перемолвиться с твоим боссом.
Они отошли на несколько шагов по тропе, а я двинулся за ними – что, я уверен, было вполне оправданно. Я тихо остановился за ними и подслушал их быстрый и тревожный разговор.
– Вы уверены? – спросил доктор с тревогой, но и с сомнением.
Хок кивнул, облизнув губы.
– Сначала я подумал, что это мой ум шутит со мной шутки. В лесу такое случается. Поэтому я ничего не сказал, но теперь я знаю, что не ошибся, доктор. Я уверен.
– И первый раз это было?..
– Первый раз я услышал это вчера утром. Ночью во время дежурства было тихо, а потом сегодня снова, несколько раз.
– Ийинивоки?
Хок пожал плечами. Облизнул губы.
– Что-то. Думаю, это мог быть волк, но не медведь, не такой большой. Что-то… странное.
– Если Ларуз – дело рук людей Фиддлера… – начал Уортроп.
– Тогда это мог быть тот, кто освежевал Ларуза, – закончил Хок, кивая. Его язык снова облизнул растрескавшиеся губы. – Я подумал, что вы должны об этом знать.
– Спасибо, сержант, – сказал доктор. – Может, нам стоит с ними схватиться?
Хок покачал головой.
– Нас всего двое, а их бог знает сколько. Ко всему прочему, надо позаботиться о Чанлере и Уилле.
С разбегающимися мыслями я вернулся к Чанлеру. Его глаза под черными веками блуждали в темноте. Вокруг стоял немой лес, укрытый снежным саваном.
Серая пустыня была обманчиво тихой. Она хранила свои тайны.
Нас что-то преследовало.
В ту ночь я впервые увидел желтые глаза. Я отнес это на счет воспаленного воображения, перегретого подслушанным днем разговором. Это какой-то странный отблеск костра, подумал я. Может быть, так отразилось крыло мотылька или блестящая поверхность гриба. Лес был просто усыпан ими. Не успел я их разглядеть, как они исчезли. Через секунду они снова появились – дальше и левее, – миндалевидные и светящиеся, как два маяка, они висели в нескольких футах над землей.
Я схватил за руку сержанта Хока – доктор уже забрался в палатку и улегся рядом с Чанлером – и показал. Пока тот поворачивался, глаза снова исчезли.
– Что такое, Уилл? – прошептал он.
– Глаза, – прошептал я в ответ. – Там.
Мы прождали целую вечность, затаив дыхание и обшаривая взглядом темноту, но они не появлялись.
Глаза вернулись на следующую ночь. Уортроп первым заметил их и молча встал, уставившись в чащу с почти комическим изумлением.
– Вы это видели? – спросил он нас. – Может, мне померещилось, но…
– Если вы увидели глаза, то Уилл их тоже видел, прошлой ночью, – сказал Хок. Он сорвал с плеча винтовку; она всегда была при нем, даже когда он спал.
– Смотрите! – сказал я громким от возбуждения голосом. – Снова они, вон там!
Они снова пропали, пока сержант Хок наводил туда винтовку. Он уперся прикладом в плечо и медленно поводил винтовкой из стороны в сторону.
– Медведь? – предположил доктор.
– Может, и медведь, – выдохнул Хок. – Если он ходит на задних лапах. Эти глаза были почти в десяти футах над землей, доктор.
Секунды шли, превращаясь в минуты. Сзади донеслись странные булькающие звуки, и сержант рывком развернулся к палатке. Уортроп опустил дуло его винтовки, бросив: «Это Чанлер», и нырнул в палатку.
– Уилл Генри! – позвал он. – Посвети мне!
Внутри я увидел, как доктор склонился над своим пациентом, а у того рот судорожно открывался и закрывался, как у пойманной рыбы, и глубоко в горле что-то клокотало. Уортроп повернул его на бок и слегка похлопал по пояснице. Тело конвульсивно дернулось, и из открытого рта выплеснулась желто-зеленая желчь, попав на рубашку и штаны доктора и наполнив палатку необычайно мерзким запахом. Я зажал пальцами нос и едва сдержал рвоту. Уортроп вытер рот Чанлера своим грязным платком и посмотрел на меня.
– Принеси воды, Уилл Генри.
Чанлер застонал, а Уортроп отреагировал так, словно он сел и назвал его имя. Лицо доктора почти светилось от эйфории.
– Он пробуждается? – спросил я.
– Джон! – крикнул Уортроп. – Джон Чанлер! Ты меня слышишь?
Если он и слышал, то не ответил. Он обмяк. Мы ждали, но он снова ушел. Где бы он ни пребывал, он вернулся обратно.