Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 113)
– Я всегда с ним.
– Вот это парень.
– Я… Я с ним.
– И ты видел…
– И я видел…
Я невольно затрясся в его теплых объятиях. Я видел… Но что я видел? Мертвого мужчину, вытянувшегося к равнодушному небу. Руины божьего храма, насаженные на дерево. Я видел желтый глаз и изумрудный глаз, опустошенность и изобилие… что было даровано и что еще причиталось. Было сердце в ладонях монстролога. Была прекрасная улыбка той, что со мной танцевала, и кривые зубы того, кто перевез меня к золотому свету.
– Что ты видел, Уильям Генри?
Часть двадцать четвертая
«Он хотел, чтобы я увидел»
Меня забрали в комнату для задержанных – не в камеру, поскольку там не было решеток, но что-то похожее. Там стояли топчан и умывальник, а очень узкое окно с заледеневшим стеклом фильтровало слабый свет осеннего солнца, обращая его в насмешку над светом, в изнуренного родственника света. Я рухнул на топчан и почти сразу же крепко уснул – настолько крепко, что Коннолли пришлось несколько раз сильно меня тряхнуть, чтобы разбудить.
– К тебе посетитель, Уилл.
Должно быть, я непонимающе на него смотрел, потому что он сказал это еще раз, ободряюще улыбаясь и дружески положив руку на мое плечо.
– Руки прочь от него! – услышал я крик знакомого голоса. – Хватит с него вашего гостеприимства, дорогой сэр!
Фон Хельрунг оттолкнул с дороги Коннолли и присел передо мной на корточки. Он обхватил мое лицо пухлыми ладонями и пристально вгляделся мне в глаза.
– Уилл… Уилл, – бормотал он. – Что эти животные с тобой сделали?
Он с неожиданной силой поднял меня на руки, развернулся, пинком открыл дверь и пошел, а Коннолли в панике трусил за нами, как брошенный щенок.
– Доктор фон Хельрунг, сэр, я думаю, вам не позволено этого делать! – пропыхтел Коннолли.
– А вот мы посмотрим, что мне позволено! – рявкнул через плечо фон Хельрунг.
– Инспектор Бернс отдал строгий приказ…
– Вы можете взять приказ герра инспектора Бернса и засунуть в свою толстую ирландскую задницу!
Он дошел до входных дверей. Я видел, как на другой стороне улицы Мюлберри светятся окна непристойных домов. Побег удался – с десяток полицейских застыли, пораженные вспышкой его ярости, – но он не удержался и выпустил последнюю стрелу:
– Позор! Позор всем вам! Самые злобные хищники, которых я изучаю, вам в подметки не годятся! Одно дело – обращаться так с мужчиной, но пытать ребенка! И ребенка, который уже вынес столько всего, что вы даже не можете себе представить.
Он с отвращением плюнул, дотащил меня до угла и усадил в коляску. Он запрыгнул на сиденье рядом со мной и крикнул Тимми везти нас домой.
– Доктор? – выдохнул я.
– Он в безопасности, Уилл, – ответил мой спаситель. – В безопасности. Не в порядке, но в безопасности – и я прошу прощения, что раньше не вырвал тебя из лап этих тупых скотов.
– Я хочу увидеть доктора, – сказал я.
– И ты его увидишь, Уилл. Я везу тебя к нему.
Личный врач фон Хельрунга, молодой человек по имени Сьюард досконально обследовал доктора и не нашел никаких серьезных ран, кроме болезненного – и болезненно очевидного – перелома нижней челюсти. Сьюарда тревожило состояние почек Уортропа; жуткие кровоподтеки образовались в нижней части его спины, где крепко поработали дубинки, но врач мог только ждать. Если почки откажут, то не заметить это будет трудно.
Мой хозяин сидел, прислонившись к спинке кровати, одетый в одну из ночных рубашек фон Хельрунга, которая была ему слишком мала и, на мой преданный взгляд, добавляла к его ранам обиду. Мешочек со льдом был завернут в тряпку, а тряпка прикручена к голове, чтобы компресс плотно прилегал к челюсти. Когда я вошел в комнату, доктор открыл глаза.
– Уилл Генри, – сказал он, поморщившись от боли. – Это ты?
– Да, сэр, – сказал я.
– Уилл Генри. – Он вздохнул – Где ты был, Уилл Генри?
– В полицейском участке, сэр.
– Этого не может быть, – сказал он. – У меня не вполне ясная память, но я отчетливо помню, что ты не был со мной в полицейском участке.
– Я был в другой комнате, сэр.
– А! Ты мог бы выразиться поточнее.
Я неуверенно шагнул вперед, думая взять его за руку, но сам себя остановил.
– Извините, сэр.
Я больше не мог этого выносить. Это было уже слишком – видеть его таким. И если это было слишком для меня, то каково было ему? Он поманил меня к себе и взял за руку.
– Тебе не надо извиняться, – сказал он. – Тебе надо радоваться. Ты был от этого избавлен. Ты не видел того, что увидел я на том холме. – Он яростно говорил сквозь сжатые зубы. – Что я вижу до сих пор, что я обречен видеть, пока я вообще буду способен видеть! – Он закрыл глаза. – Он хотел, чтобы я увидел… что он с ней сделал… Он больше, чем искалечил – он надругался. Думаю, я его разочаровал. Думаю, он ждал меня прошлой ночью. Думаю, она была жива, когда он принес ее на вершину того холма, и он какое-то время ждал, пока не привел в исполнение свою безумную месть.
– Нет, – вскрикнул я. – Не говорите так, сэр! Пожалуйста, не…
– Он оставил мне достаточно зацепок, но я был слеп к ним. Думаю, поэтому он забрал ее лицо, но оставил ее глаза, как будто говоря: «Даже она видит больше, чем ты!» Служанка, растерзанная на лестнице, фраза, намалеванная над дверью, трюк с ночным горшком и слова «Отличная работа!» на спинке кровати. Это не «работа», а библейский Иов, молящий о справедливости на куче навоза[25]. Он сделал все, разве что не нарисовал карту.
Я хотел бы что-то сказать, но что можно сказать при таких печальных обстоятельствах? Какой бальзам мог бы смягчить его муки? Мне было нечего предложить, кроме моих слез, которые он нежно утирал – такова была мера его недомогания и, возможно, сострадания ко мне.
– Она умерла незадолго до нашего прихода туда, Уилл Генри. Думаю, не больше чем за час. Он перестал меня ждать и… завершил дело.
Фон Хельрунг устроил мне на ужин настоящее пиршество, и хотя я сделал только несколько глотков супа и сгрыз ржаную корку, я почувствовал себя возрожденным. Я не мог вспомнить, когда я в последний раз ел. Я все еще чувствовал страшную усталость и желал только еще такого же беспробудного сна, которым успел насладиться в комнате для задержанных на улице Мюлберри. Моему желанию не суждено было сбыться. Дверь в кухню распахнулась, и в комнату вбежала Лилли Бейтс. Ее щеки горели от восторга.
– Вот ты где! Я тебя обыскалась, Уильям Джеймс Генри. Как твоя шея? Можно посмотреть? Твой доктор Уортроп не разрешил бы, даже если бы я уверила его, что видела вещи похуже укуса Смертельного Монгольского Червя, – гораздо, гораздо хуже. Он размягчил твою плоть? Так бывает. Их слюна расплавляет твою плоть, и она становится как масло.
Я признался, что и сам не осматривал рану, и она была поражена. Почему я не хочу посмотреть?
– Наверное, тебе стыдно смотреть, потому что ты лжец, а со лжецами такое и происходит – у них разжижается плоть. Тебе не кажется, что это забавно, Уилл? Это так замечательно метафорично.
Она сидела совсем рядом, поставив локти на стол, подперев подбородок ладонями и изучающе глядя на меня несоразмерно широко расставленными темно-синими сапфировыми глазами.
– Мюриэл Чанлер умерла, – сказала она как о чем-то само собой разумеющемся.
– Я знаю.
– Ты ее видел? Дядя говорит, что ты там был.
– Не видел.
– Дядя говорит, что в полиции тебя били и пытали.
– Они добивались, чтобы я признался… нет, не признался, а сказал, что это сделал доктор.
– Но ты не сказал.
– Это была неправда.
Она не переставала смотреть на меня. Я помешал остывший суп.
– Они собираются устроить на него охоту, – сказала она.
– Кто?
– Монстрологи. Ну, не все; только те, кого дядя специально отобрал для этого дела. Они придут сегодня вечером, чтобы наметить план боевых действий. Я сказала маме, что останусь здесь. Она думает, что я хочу составить тебе компанию. «Генри, этот одинокий маленький мальчик», как она тебя называет. «Бедный сиротка, приставший к этому ужасному человеку». «Этот ужасный человек» – это твой доктор.
По какой-то причине рана под повязкой начала страшно чесаться. Я напряг все свои силы, чтобы сдержаться и не вцепиться в нее ногтями.
– Это не все ложь, – сказала Лили. – Ведь вот я здесь, составляю тебе компанию! Ты ведь на меня не злишься? Ты ведь знаешь, я не хотела, чтобы так случилось. Я не издевалась. Я честно не знала, что у них нельзя определить пол, пока Адольфус мне не сказал. Он его убил, ты знаешь. Не Адольфус – твой доктор. Адольфус сорвал его с тебя, а доктор Уортроп разорвал его на куски голыми руками, как будто разозлился на червя, как будто червь напал на него. Я не думаю, что это было правильно, а ты? Я имею в виду, что это не была вина Смертельного Червя. Он просто был тем, кем он был.
– Что? – спросил я. Как обычно, я с трудом поспевал за Лили Бейтс.
– Смертельный Червь! Надо было просто положить его обратно в ящик, а он вместо этого взял и убил его. С доктором Чанлером другое дело. Им придется его убить, потому что если не убить, то он будет продолжать поедать. Дядя говорит, что на земле нет такой тюрьмы, в которой можно было бы запереть вендиго.
– Он не вендиго, – возразил я, верный слуга Уортропа. – Вендиго не существует в реальности.