Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 111)
– Есть одно очевидное возражение к вашей демонстрации, Пеллинор, – сказал Граво. – Нож. Как мог Чанлер в его состоянии вырвать нож у человека вдвое больше него?
– Ему надо было просто дождаться, чтобы тот уснул.
– Но когда ночная сестра заходила перед концом дежурства, Скала не спал.
– Значит, он забрал нож раньше ночью, пока тот спал, до прихода сестры! – огрызнулся Уортроп. – Или под каким-то предлогом подманил Скалу к своей кровати и залез ему в карман. Он знал, где тот держит нож.
Граво хотя и сомневался, но не настаивал. Он просто сказал:
– Может, и так. Но думаете ли вы, что этого достаточно, чтобы опровергнуть предположение фон Хельрунга?
Монстролог вздохнул и медленно покачал головой.
– Знаете, почему он за него держится всем сердцем и душой, Граво? По той же причине, почему род человеческий держится за иррациональную веру в вендиго, в вампиров и всю их сверхъестественную родню. Очень трудно поверить, что наш мир добродетелен и управляется справедливым и любящим богом, когда обыкновенные смертные способны на такие немыслимые преступления. – Он кивнул на оскверненный труп, лежащий на поблескивающем столе из нержавеющей стали. – Чудовищное действие по определению требует чудовища.
Мы вернулись в наши апартаменты в «Плазе» далеко за полночь. Доктор чуть не падал от измождения, и я настаивал, чтобы он отдохнул. Сначала он сопротивлялся, но потом понял разумность предложения. Однако перед тем как лечь, он нас забаррикадировал. Он придвинул диван к двери в спальню и, оценив расстояние от нашего восьмого этажа до земли, подтащил большой шкаф и загородил им окно.
Он грустно усмехнулся.
– Безумие… безумие! – пробормотал он.
– Доктор Уортроп, могу я задать один вопрос, сэр? В пустыне вы мне говорили, что возможно существование чего-то похожего на вендиго… Мог ли доктор Чанлер подвергнуться нападению такого существа… и чем-нибудь заразиться, как заразился я? Чем-то, что дает ему огромную силу и скорость и…
К моему удивлению, он воспринял это предположение серьезно.
– Конечно, это приходило мне в голову. Разумеется, некоторые вполне земные организмы могут вызывать сумасшествие и необузданную тягу к убийству, тропическую лихорадку и другие болезни, которые лежат далеко за пределами научных интересов монстрологии. Но я отвергаю интерпретацию фон Хельрунга по одной простой причине, Уилл Генри. Она плюет в лицо всему, чему я посвятил свою жизнь, из-за чего я отказался от… – Мысль умерла незаконченной. – Мы обречены, Уилл Генри, если мы не отставим прошлое в сторону. Суеверие – это не наука. И в конечном счете нас спасет наука. Хотя некоторые могут сказать, что она сгубила Джона – и не только Джона. – Слова застревали у него в горле. Он отвернулся и тихо добавил: – Моя вера в науку дорого мне обошлась, но подлинная вера всегда дорого стоит.
Я ждал, что он продолжит. Казалось, что он чего-то не договорил. Я могу только догадываться, что это было, но на склоне лет мы обретаем способность видеть вещи под другим углом и, если повезет, каплю мудрости. Монстролог не хотел – и не мог – ни в коем случае допустить, что его друг превратился в сверхъестественное чудовище. Допустить это значило бы признать, что женщина, которую он любил, обречена. Он должен был верить, что Джон Чанлер – человек, потому что в противном случае женщина, которую они оба любили, уже была мертва.
Часть двадцать третья
«Мне следовало знать»
Яд хорхоя, как предупреждал меня доктор, был медленного действия. В какой-то день жертва могла чувствовать себя просто прекрасно, а на следующий день впасть в полное умопомрачение. Может быть, подействовал яд Смертельного Червя. Или, может быть, я просто спал в ту ночь в общей сложности меньше четырех часов – или эти часы были сумеречным блужданием по бескрайнему морю. Как бы то ни было, я должен признать, что лишь смутно помню следующие несколько часов – видимо, на свое же счастье.
Я помню, как перед самым рассветом раздался звонок и как доктор спотыкался в темноте по комнате. «Пошевеливайся, Уилл Генри, пошевеливайся!»
Я помню стоящего в лобби гостиницы Коннолли и странное ощущение дежавю. «Доктор Уортроп, прошу следовать за мной».
Холодный предрассветный воздух… звезды, меркнущие в фиолетовом небе… черная коляска… череда темных витрин вдоль Пятой авеню… орудующие на тротуарах лопатами ассенизаторы в белых одеждах, стоящие по икры в отбросах, ядовитой смеси человеческих и животных экскрементов, ежедневно заполняющей улицы величайшего города на земле.
Это действительно был час отбросов, когда тысячи и тысячи ночных горшков опорожнялись из окон особняков и многоэтажных доходных домов прямо на улицы; когда два миллиона фунтов навоза, оставленного за день ста тысячами лошадей, лежали вонючими кучами до четырех футов высотой – достаточно, чтобы в некоторых домах человек, живущий на втором этаже, мог зайти к себе домой, не пользуясь лестницей. Час, когда телеги прокладывали путь через горы грязных отбросов, увозя останки павших лошадей, которые достаточно разложились, чтобы их можно было разрубить и отвезти в жиротопки. Лошадь в среднем весила тысячу пятьсот фунтов и была слишком громоздкой, чтобы вывезти
Это был час отбросов. Рабочая лошадь в среднем производила двадцать четыре фунта навоза и несколько кварт мочи в день. Сама грандиозность этих отходов грозила вымиранием человеческому населению, потому что на них вызревали гибельные холера, брюшной тиф, желтая лихорадка, сыпной тиф и малярия. Люди гибли буквально как мухи – по двадцать тысяч человек в год, большей частью дети, – тогда как сами мухи благоденствовали.
Каждое утро навоз собирали и везли на перевалку, в так называемые навозные кварталы, где он дожидался переправки через Бруклинский мост. Самый большой навозный квартал располагался на Сорок второй улице, всего в одном квартале от Кротонского водохранилища, которое снабжало питьевой водой сто тысяч человек.
Измученный профиль доктора… холодный ветер с реки… «Мне следовало знать… Мне следовало догадаться».
Весной дожди превращали улицы в болота из нечистот, и уборщики перекрестков расчищали дорожки, чтобы по ним могли пройти, не испачкав своих кринолинов, богатые леди. В сухую погоду по широким авеню бушевали штормы из измельченного в пыль навоза, либо она висела в воздухе, как пепел Помпеи, на полдюйма покрывая подоконники, лотки торговцев фруктами и сосисками. Частицы были совсем мелкими и втягивались с дыханием. Так что в этом самом гордом городе Америки вы буквально дышали дерьмом.
Крики и ругательства возниц. Хриплое карканье ворон. И доктор рядом со мной: «Мне следовало знать… Мне следовало догадаться».
Одуряющее зловоние шестифутовых, растянувшихся на квартал стен из отбросов, ядовитые миазмы мусора, экскрементов и кусков животных – сводящий с ума гул от миллиона падальных мух.
На фоне этой кишащей червями копии Дантова ада на Сорок второй улице появилась большая фигура в черном. Монстролог выпрыгнул из коляски и бросил старшему инспектору Бернсу:
– Где?
Бернс указал на вершину холма, и Уортроп полез по скользкому склону. Это был трудный подъем, он утопал в дерьме по самые икры.
– Нет! Оставайся здесь, – крикнул он, когда я пошел было за ним.
Бернс, видимо, был того же мнения, потому что он положил огромную ручищу на мое трясущееся плечо, жуя толстыми губами окурок сигары. Я увидел, как голова доктора скрылась за горизонтом мусора. Прошла лишь минута, показавшаяся вечностью, и я услышал его крик – такой крик, какого я никогда не слышал. Было трудно представить, что такой звук может издать человек. Это был крик не человека, а бедного животного на бойне. Этот страдальческий крик был сильнее, чем хватка большого мужчины; я рванулся на этот крик, но Бернс быстро поймал меня за пальто и оттащил назад.
– Не волнуйся, парень. Он спустится. Ему больше некуда идти.
И он спустился. Это был не тот человек, который поднялся на холм, а человек, похожий на него. Примерно как Джон Чанлер сохранил признаки человека, так и мой хозяин сохранил прежний облик. Но его глаза были так же пусты и бездушны, как глазницы Пьера Ларуза или сержанта Хока, и в них была бесконечная безысходность.
– Пеллинор Уортроп, – официальным тоном сказал Бернс. – Я помещаю вас под арест по подозрению в убийстве.
Хотя я вырывался и кричал, отбивался руками и ногами, они нас разделили, бросили меня в полицейский фургон и сразу повезли в полицейское управление. Я обернулся и увидел, как доктора уводят в наручниках. Мы на время расстались.
Город просыпался к жизни, хотя и к жизни, совершенно чуждой для мальчика из маленького городка в Новой Англии. Бродяги болтались в подворотнях или рядом с бочками с тлеющими углями; их глаза светились под рваными шляпами, руки были засунуты в драные рукава поношенных пальто. Старьевщики толкали по тротуарам свои деревянные тележки, роясь в кучах мусора, который, как осенние листья, прибивало к крылечкам и дверям магазинов.
Вот убогие доходные дома с растянутыми между крышами веревками, увешанными бельем. Вот пивные салуны, у подвальных дверей лежат пьяницы, а уличные мальчишки обшаривают их карманы. Вот игорный дом, тихий в этот ранний час; вот концертный зал с афишами на темных окнах, рекламирующими новое эстрадное представление. А вот «Мюлберри энд Бликер», незаконный дом терпимости, где из открытых окон высовываются молодые, сильно накрашенные женщины и зазывают и обычных прохожих, и полицейских в форме.