Риф Муравлев – Ульма. Шесть прогулок до завтра (страница 11)

Геннадий Палыч открыл контейнер и, не глядя на Романа, подвинул в его сторону.

– Будешь?

– Пока нет.

– Ну и ладно. Потом захочешь.

Прошёл час.

Тошнота подкатила не волной – скорее приливом: медленно, неотвратимо. Рот наполнился слюной. Желудок сжался. Под языком стало кисло. Роман сглотнул. Сжал подлокотники, чувствуя, как пластик упирается в ладони.

– Мятную конфету хочешь? – спросила женщина справа, не поднимая глаз от планшета.

Она протягивала леденец в шуршащей обёртке.

– Помогает. Меня Марина зовут.

– Роман.

Мята – резкая, холодная – ударила по нёбу и действительно отогнала тошноту.

– Спасибо.

Марина кивнула.

– У меня третий курс. – Помолчала. – Не в университете.

Усмехнулась одной стороной рта.

– Рисую, чтобы руки были заняты. Когда руки заняты, в голову меньше лезет.

Роман посмотрел на экран. Марина чуть повернула планшет. Незаконченный портрет собаки. Овчарка. Не Ульма, но похожа: наклон головы, внимательные глаза, напряжённая шея.

– У вас овчарка? – спросил он.

– Была. Рекс. Умер два года назад. Старость. – Помолчала. – Теперь рисую. Чтобы морду не забыть.

Второй час тянулся медленнее. Во рту появился металлический привкус – тот, который потом будет приходить за день до каждого курса, как запах приближающейся грозы. Веки налились тяжестью, спина заныла от неподвижности.

Геннадий Палыч задремал, газета сползла на пол, мандарины по-прежнему стояли пирамидкой. Марина рисовала, изредка стирая одну и ту же линию, снова и снова, как будто правильный контур существовал только в её памяти, а рука не могла дотянуться.

В середине третьего часа Роман достал телефон. Не почту, не сообщения. Сразу фотографии. Листал медленно: Ульма на кухне, Ульма в прихожей, Ульма, уснувшая на шлёпанце Артура. На одной – Алиса обнимает щенка, оба смазаны, оба не в фокусе, будто снимок не успел за ними.

Геннадий Палыч проснулся, поднял газету с пола, покосился на экран.

– О, овчарка. Вот это собака. Не то что эти мелкие, нарядные.

– Немецкая.

– Вижу. У меня в детстве тоже был кобель. Барон. Здоровый, как телёнок. Соседи боялись, а он, дурень, от кошек шарахался.

Геннадий Палыч рассмеялся, громко, от живота, и тут же закашлялся.

Медсестра обернулась.

– Геннадий Палыч, тише.

– Всё, всё, – отмахнулся он. – Умирать буду – тоже скажете «тише»?

Повисла пауза. Медсестра открыла рот, закрыла. Марина перестала рисовать.

Геннадий Палыч посмотрел на них, развёл руками:

– Шучу. Шучу. Рано ещё.

И тут к горлу подступило что-то – не тошнота. Смех. Нелепый, неуместный, рвущийся наружу. Роман сжал губы. Не помогло. Фыркнул – тихо, сквозь зубы. Марина посмотрела на него, и её лицо тоже дрогнуло. Через секунду уже трое – мужчина с газетой, женщина с планшетом и он – тихо смеялись в процедурном кабинете, подключённые к капельницам, и медсестра качала головой, но уголки её губ тоже поползли вверх.

Это длилось секунд десять. Не больше.

Потом стихло.

К концу четвёртого часа медсестра отсоединила иглу, заклеила ватку пластырем.

– Завтра может быть хуже. Слабость, тошнота. Скажите жене, пусть будет рядом.

Роман встал. Ноги – ватные, но держали. В голове – туман, как после бессонной ночи.

Геннадий Палыч кивнул ему на прощание.

– Давай, шампуни-макароны. Держи фазу. До следующего сеанса.

Марина подняла руку – коротко, без слов.

Дома Ульма встретила у двери – прыгнула, ткнулась носом в ладонь, завертелась.

Он присел, обнял её. Шерсть пахла домом – пылью, теплом, чем-то своим, живым.

– Ну что, – сказал тихо. – Пережили.

Глава 13. Как Брюс Уиллис

После третьего курса волосы полезли по-настоящему.

Этого нельзя было не замечать. Они оставались на подушке, липли к футболке, собирались в сливе. На полу в ванной их уже приходилось отличать от шерсти Ульмы.

Вечером Роман долго стоял перед зеркалом. Волосы ещё были, но уже как чужие. Редкие, слабые.

Он позвал Аню.

– Поможешь?

– Ты уверен?

– Лучше сейчас, чем ждать.

Аня принесла машинку, встала за его спиной и аккуратно повела по темени. Кожа стала холодной, непривычно открытой. Машинка жужжала сухо и ровно. Волосы падали на плитку без звука.

Он смотрел на себя и не узнавал. Лысый. Худой. Чуть злой.

В этот момент на пороге показался Артур.

Глаза расширились.

– Ого! Папа, ты теперь как супергерой из фильма!

– Какой именно?

Артур задумался.

– Ну… как этот, который всех спасает. Лысый и сильный.

Роман не сдержал смеха. Даже Аня улыбнулась – устало, но по-настоящему.

Артур подошёл ближе, потрогал папину голову ладонью.

– Она гладкая, – сказал с удивлением. Потом нахмурился. – А вырастут?

– Вырастут.