Риф Муравлев – Ульма. Шесть прогулок до завтра (страница 10)

– Буду через час.

Она ответила:

– Мы готовы.

В такси он открыл переписку с Инной.

Когда сможете, поговорим, – писала она раньше.

Он написал:

Я вышел.

Ответ пришёл почти сразу:

Рада это слышать. Есть важный разговор. Не срочно. И есть врач. Хирург. Созвонимся, когда будет удобно.

Роман убрал телефон и стал смотреть в окно. Зима заканчивалась. Снег лежал серый, рыхлый.

Через сорок минут он будет дома.

Прогулка третья: СОПРОТИВЛЕНИЕ

Третья прогулка – та, где учишься падать. И вставать уже не только ради себя.

Глава 12. Вкус металла

Через две недели после выписки Роман сидел в кабинете, где за столом находились трое.

Онколог. Гепатолог. Химиотерапевт. Три папки, три монитора, один пациент. Роман знал этот формат – сам проводил такие встречи, только в переговорных с кофемашиной и маркерной доской. Здесь доска была с подсветкой и на ней – его снимки.

Гепатолог говорил первым: печень восстановилась, но не полностью, показатели в верхней трети нормы, запас прочности минимальный. Онколог – вторым: опухоль стабильна, но без лечения – это вопрос времени. Химиотерапевт – последним, и в его тоне Роман услышал то, что в продажах называли «единственное предложение на столе»:

– Классическая схема. Паклитаксел плюс карбоплатин. Раз в три недели. Печень будем контролировать в реальном времени.

– Какие риски? – спросил Роман.

– Все стандартные. Тошнота, слабость, выпадение волос, падение лейкоцитов. И да – печень может снова отреагировать.

Роман посмотрел на снимки. Три специалиста, три мнения, один выход. Тендер с одним участником.

– Когда начинаем?

– Если анализы в четверг подтвердят – на следующей неделе.

Анализы подтвердили.

Вечером Роман сказал Ане. Она слушала стоя, прислонившись к дверному косяку – точно в той позе, в которой стояла Таня, когда встречала Ульму.

– Значит, химия, – сказала она.

Не как вопрос. Как пункт плана.

Химиотерапия не имела драматического начала.

Просто ещё одно утро, ещё один этаж, ещё одна дверь с пластиковой табличкой. После гепатита, после больницы, после осторожного домашнего воздуха Роман ждал хоть какой-то формы – последнего предупреждения, торжественной паузы. Но всё началось буднично. А значит, по-настоящему.

Дневной стационар: пластиковые кресла в ряд, капельницы на штативах, люди, которые сидели слишком тихо, – будто громкий звук мог что-то ускорить. Свет – ровный, люминесцентный, без теней. Окно зашторено наполовину: видна парковка, кусок забора, чья-то серебристая «Шкода» с помятым крылом.

Роман сел в кресло, вытянул руку. Медсестра – молодая, с короткой чёлкой и быстрыми пальцами – закрепила иглу.

– Впервые? – спросила она, не поднимая глаз.

– Да.

– Часа три-четыре. Если станет подташнивать – скажите сразу, не терпите.

По прозрачной трубке потекла жидкость, почти невинная на вид.

Сначала – ничего. Потом медленная тяжесть, будто внутри по одному гаснут фонари.

Он открыл глаза. Огляделся.

Слева – мужчина лет шестидесяти, крупный, с красным обветренным лицом и руками, привыкшими к инструменту. Седой ёжик. На коленях – газета «Спорт-Экспресс», раскрытая на хоккейной странице. На тумбочке – пластиковый контейнер с котлетами и гречкой, термос, три мандарина пирамидкой.

Справа – женщина, сильно моложе, может, лет тридцати. Худая, бледная, в шерстяной шапочке – из-под неё торчали два сантиметра отрастающих волос, светлых и мягких, как пушок. Она рисовала по экрану планшета. Иногда хмурилась, стирала, начинала заново.

Мужчина сложил газету пополам и спросил:

– Первый раз?

– Да.

– Оно видно. Все в первый раз одинаковые. Сидят так, будто не капать будут, а приговор зачитывать.

Протянул руку.

– Геннадий Палыч.

– Роман.

– Ты, Роман, главное – ешь. Даже если не хочется. – Он кивнул на контейнер. – Жена с утра натолкала. Я ей: «Зина, куда мне столько?» А она: «Тебе не рассуждать надо, а есть». И ведь не поспоришь.

Роман слабо улыбнулся.

Геннадий Палыч снова развернул газету.

– Вот, «Спартак» опять продул. Шестой матч подряд. Я им в телевизор ору: «Мужики, у меня четвёртая стадия, а я всё равно за вас болею. А вы что творите?» Телевизор, конечно, не отвечает. Но мне легче.

Медсестра покачала головой. Женщина справа на секунду оторвалась от планшета, посмотрела на Геннадия Палыча, потом на Романа. Уголок рта у неё чуть дёрнулся.

– А ты кем был? До всего этого, – спросил Геннадий Палыч, уже не так громко.

– Продажи. FMCG.

– Это что такое?

– Товары повседневного спроса. Шампуни, макароны.

– А, понятно. Магазинная жизнь. Я электрик. Всю жизнь по проводам, по щиткам, по стройкам. Руки до сих пор сами ищут, что бы подкрутить. Жена ругается – хватит, не мальчик. А я не могу просто сидеть. Мне надо что-то делать. Хоть лампочку проверить. Для неё ерунда. А мне спокойнее.

Он замолчал, поковырял вилкой гречку, съел немного и только потом добавил, тише:

– Хуже всего, когда ничего не можешь.

Роман кивнул.

– Да.

И после паузы сказал, сам не понимая, зачем говорит это вслух:

– Я тоже этого боюсь. Не боли даже. А вот этого. Лечь и не встать.

Геннадий Палыч посмотрел на него без усмешки.

– Этого все здесь боятся. Просто не все говорят.

Некоторое время они молчали. В зале тихо щёлкали капельницы. Кто-то спал, открыв рот. За дверью прокатилась каталка.