Ричард Суон – Тирания веры (страница 83)

Командир Дочерей Немы сотрясла воздух боевым кличем. В тот же миг разразилась гроза, и по земле начали хлестать струи дождя. Лучники поспешно выпустили несколько туч стрел, после чего сняли с луков тетивы и взялись за рукопашное оружие.

На нас наступали две шеренги карешских копейщиков. Мы выдвинулись вперед, чтобы встретить их. Ни мое суровое детство, ни гибель родителей, ни испытания, которые я пережила на улицах Мулдау и которые так ожесточили меня, – ничто из этого не дало мне той стойкости, которая нужна, чтобы идти в бой. Вместо этого я вновь ощутила, словно меня толкает вперед незримая рука Судьбы, а все мое естество тем временем молило меня сбежать. Дождь барабанил по полям моего шлема, но, несмотря на внезапно пролившийся с неба холод, по моей спине и лбу струился пот. Частое, тяжелое дыхание гремело в моих ушах, а в нос бил запах металла, который окружал мое лицо. И все же я шла вперед, гонимая тошнотворным страхом, бурлящей кровью и одной-единственной мыслью – если я попытаюсь сбежать, меня убьют мои же «соратники».

Лишь когда мы зашагали по полю, сходясь с врагами, я осознала, насколько те превосходят нас числом. Впереди показались войска, которые я до этого не могла разглядеть, – за копейщиками шли шеренги солдат с мечами, топорами и молотами. Чем-то их построение походило на сованскую стену щитов. Я сразу же вообразила, как вражеское оружие вонзается в меня.

Рядом со мной Дочери Немы распаляли в себе праведную ярость, выкрикивали всевозможные покаянные молитвы и клятвы, некоторые даже нарочно наносили себе порезы на руках и ногах. Я пыталась заразиться их бесстрашием, но воспоминания о загробном мире и о том, какое пугающее безразличие испытывали к нам его обитатели, давили такие попытки, как латный ботинок муху.

Земля под нашими ногами уже начала размякать от дождя. Я даже не понимала, что на нас градом сыплются стрелы, пока не увидела, как они втыкаются в землю – видимо, карешским лучникам дождь не был помехой. Одна Дочь Немы рухнула наземь, убитая наповал стрелой, которая пронзила ей макушку. Другие, опрометчиво решившие не облачаться в доспехи, также начали получать тяжелые увечья. Я видела, как двоих Дочерей, в том числе и нашего командира, ранили, но они не остановились, а наоборот, бросились вперед, подбадриваемые своими сестрами и воинами-священниками, которые были рассеяны среди храмовничьих рядов. Вопя, словно баньши, две Дочери бросились на передние ряды копейщиков и неизбежно погибли, так ничего и не добившись. Широко выпучив глаза, я смотрела на то, как противник нанизывает их тела на пики.

Нас уже разделяло всего несколько десятков ярдов, и в эту секунду, к моему ужасу, религиозный пыл затуманил всякий здравый смысл и военную тактику. Нервное ожидание, висевшее в воздухе подобно грозовому облаку, разрядилось, когда Дочери Немы и другие отряды преступников, стоявшие по обе стороны от нас, нарушили построение и очертя голову бросились на стену копий.

Впрочем, отнюдь не только наш авангард нарушил построение и отчаянно бросился в атаку. Противник тоже не выдержал, и мы сошлись посреди топкого поля, которое постепенно превращалось в грязевое болото.

На какой-то миг все затмил собой оглушительный грохот: лязг стали, гремящей о сталь, доспеха о доспех и меча о меч. Воздух наполнили крики, яростные и победные кличи, животные вопли. Да и не только вопли: стоны, вскрики, плач, хныканье, бульканье, удушье – все слилось в единый безумный хор человеческих страданий, гнева и ярости.

У меня получилось немного отстать, притворившись, будто я поскользнулась в грязи, и лишь благодаря этому я не оказалась среди первых рядов, которые встретились с вражескими пиками. Пусть такой поступок покажется вам эгоистичным и трусливым, но ведь я не была солдатом и уж точно не считала себя Дочерью Немы, а потому, чтобы выжить в схватке, мне предстояло проявить не только храбрость, но и хитрость.

Несмотря на самоубийственный религиозный пыл моих новых соратников, они все же смогли прорвать первые ряды противника. Многие встретили свою смерть на остриях пик, в том числе и женщина, шагавшая прямо передо мной, – ее нанизало на древко, как апельсин на спицу. Но благодаря гибели этой Дочери я смогла продвинуться вперед и сойтись с копейщиком, оружие которого завязло в ее трупе. Я замахнулась на него коротким мечом, не смогла прорубить металлическую чешую нагрудника, исступленно ткнула его острием и совершенно случайно попала в шею. Копейщик рухнул, и другие Дочери Немы бросились в появившуюся брешь, крича что-то неразборчивое.

Дальнейшее сражение превратилось для меня в сплошной хаос. Я никак не могла разобрать, что происходит вокруг, с другими бойцами авангарда. Все мое внимание сосредоточилось на тех, кто оказывался от меня на расстоянии меча или копья, и потому у меня не было времени разбираться, как идет битва.

Поскользнувшись, я упала в грязь, и несколько солдат, которые рвались в бой из задних рядов, прошлись по мне. Я поднялась, уже обессилев; кольчуга тянула меня вниз, словно труп, привязанный к моей спине. Помню, как вдруг испугалась, что грязь, заляпавшая мой короткий меч, притупит лезвие, и стала отчаянно вытирать его о сюрко. Подобные странности порой происходят в бою – чтобы переварить творящиеся вокруг ужасы, разум становится одержим какой-нибудь мелочью.

Шатаясь, я двинулась вперед. Земля под моими ногами вконец размякла. Лишь теперь в бой вступили основные силы храмовников. Должна признать, что даже мой циничный ум был впечатлен этим потрясающим зрелищем. Казалось бы, вид того, как наше войско врезается во фланги карешцев и сминает их, должен был привести меня в смятение, но в тот миг я безмерно радовалась этому. Ведь мне не хотелось погибнуть, а чтобы не погибнуть, мы должны были одержать в этой битве победу.

– Шевелись! Иди и сражайся! – рявкнул на меня сержант. Я снова, спотыкаясь, побежала вперед, чтобы присоединиться к схватке. Первый же противник так умело отразил мой неуклюжий удар, что я чуть не потеряла меч. Солдат отступил на шаг, готовясь сделать выпад, и с моих губ сорвался невольный вскрик… но солдата тут же пронзил мечом рыцарь-храмовник, подступивший сбоку. Выпучив глаза, солдат упал навзничь и схватился за бок, словно надеясь таким образом исцелить рану. Слишком часто в тот вечер мне доводилось видеть безумства воинов, разум которых не мог смириться с одной мыслью: они погибли, и с этим уже ничего нельзя поделать.

Теперь я очутилась среди спешившихся рыцарей-храмовников. Почти все они были мужчинами, но заметила я это лишь потому, что рядом почти не осталось Дочерей Немы, которые заслужили свое прощение, расколов вражеский авангард, как яйцо.

– Сюда! – крикнул один рыцарь, грубо схватил меня сзади за сюрко и поставил рядом с собой. – Подними щит! – прорычал он. От него сильно разило луком и вином. Другой рыцарь встал справа, так сильно врезавшись в меня плечом, что вышиб воздух из моих легких. Он сунул край своего щита за мой, и по обе стороны от нас остальные воины проделали то же самое. Не успела я сообразить, что происходит, как меня повели в наступление на правый фланг противника, где собрались основные силы вражеской пехоты.

Сованская стена щитов была знаменита на весь известный мир… ну или печально знаменита, если вы были врагом сованцев. Я видела произведения искусства, на которых изображались нерушимые ряды, прикрытые щитами спереди и даже сверху; это построение было неуязвимо для вражеских снарядов и рассыпалось лишь тогда, когда достигало вражеского строя. Здесь короткий меч был незаменим. Он не стеснял бойца в ближнем бою и позволял наносить страшные по силе колющие удары. А щиты, наложенные друг на друга, становились почти непробиваемыми.

Теперь же мне предстояло своими глазами увидеть это чудо сованской военной доктрины. Рыцари, которые стояли по обе стороны от меня, потянули меня вперед. За нами уже выстраивались новые ряды. История – и многие художники – назвали этот момент «Ударом сэра Герульфа», натиском, который развернул левый фланг противника (и наш правый), подставив его под удар кавалерии храмовников, которая в тот миг строилась за нами.

Мы не бежали на врага, а неумолимо наступали. Карешцы вреза́лись в наши щиты, надеясь прорвать строй и создать брешь, куда могли бы пробиться новые силы, но если им изредка и удавалось подобное, то какой-нибудь храмовник из задних рядов сразу же эту брешь закрывал.

Те, кому хватало присутствия духа что-либо сказать, читали молитвы или даже пели псалмы, но большинство молчали и мрачно глядели вперед. Наконец мы сошлись с врагами и обрушили на них колющие удары. Фалангу окутала невыносимая вонь дерьма и блевотины, а еще стук и скрежет зубов.

В какой-то миг один карешец бросился на меня и звонким ударом сбил с моей головы шлем, однако я, к моему же удивлению, даже не шелохнулась, сдавленная с обеих сторон наступавшими рядом рыцарями. Те, что шли бок о бок со мной, нанесли карешцу несколько уколов, а затем Генрих свирепо перегрыз ему горло. Кровь и слюна брызнули мне в лицо, когда солдат закричал и забился в конвульсиях, отправляясь в загробную жизнь.

Мы приблизились к земляному валу, уходившему ко дну старого озера. Справа от меня высились Агилмарские врата, которые, по-видимому, были какой-то святыней, поскольку многие храмовники, если могли, почтительно кланялись в их сторону. Я заметила укрывшихся там паломников, которые безрассудно наблюдали за битвой – безрассудно, потому что в случае нашего поражения их бы всех перебили.