Ричард Остин Фримен – Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон (страница 9)

Письмо, написанное мною отцу, было коротким. Длинное не нужно: я сообщаю ему простые факты и, вероятно, увижусь с ним в ходе того же дня. Вот что я написала.

«Дорогой папа!

Пишу, чтобы рассказать о поступке, который, боюсь, ты не одобришь. Я собираюсь выйти за мистера Отвея, и к тому времени, как ты получишь это письмо, брак, скорее всего, будет уже заключен.

Ты поймешь причины моего поступка, едва узнаешь: мне случайно стало известно о твоих затруднениях и о том, как твоя судьба оказалась в его руках. Тебе станет ясно также, почему я хранила все в тайне. Для нас подобный исход – единственный выход, и не стоит думать, будто я решилась на подобное исключительно ради тебя. Тревога заставила меня действовать в собственных интересах в той же мере, что и в твоих.

Пожалуйста, постарайся простить мне этот шаг, совершенный без твоего благословения. Ты никогда не согласился бы на него, но поступить иначе невозможно.

Я запечатала письмо, написала адрес и положила в ящик бюро, чтобы утром все было готово. Потом разобрала свои вещи, очистила бюро и шкаф, разорвала письма, на которые ответила, сложила необходимые детали одежды в маленький чемодан (за ним можно будет послать завтра), и все это делала со странным каменным спокойствием и с ощущением, что собираюсь распрощаться с жизнью. И это спокойствие – его часто проявляют люди накануне неминуемой смерти или перед опасной операцией – сопровождало меня и в постели по контрасту с теми тревожными ночами, что я провела после разговора с мистером Отвеем. Вскоре я крепко уснула и проспала до утра.

Глава 6. Встреча и расставание

Исполнить договоренность с мистером Отвеем оказалось легче, чем я ожидала, потому что отец рано ушел куда-то по делу, и, когда я спустилась на завтрак, он уже вышел из дома. Это принесло мне огромное облегчение, так как спасало от прощания и неизбежного обмана отца.

Была половина одиннадцатого, когда я, положив письмо на поднос на столе в прихожей, вышла из дома. Прямой путь к церкви шел через город, но страх встретиться с отцом или с кем-нибудь из знакомых привел меня на дорогу, ведущую в сельскую местность и огибающую город. Я шла быстро, бессознательно выбирая обходные дороги, все еще охваченная странным спокойствием, которое овладело мною еще вечером.

Когда подходила к церкви – она скорее напоминала часовню какого-нибудь состоятельного викария, – я взглянула на часы и увидела, что уже без пяти одиннадцать. Почти в то же мгновение, повернув за угол, я увидела фигуру, первый взгляд на которую сразу уничтожил мое самообладание, так что я готова была сесть прямо на тротуар. Ошибиться невозможно: хотя человек стоял спиной ко мне, его громоздкая неуклюжая фигура, своеобразная тяжелая неспортивная походка, похожая на шаги слона, – все это исключало ошибку.

Человек шел от меня, и я, затаив дыхание, пошла за ним, заметив, что время от времени у него над плечом появляется тонкое облачко голубого дыма. Наконец, на углу перекрестной дороги он повернулся и увидел меня. Он сразу отбросил сигару и пошел ко мне, картинно поднял шляпу и протянул руку.

– Хорошо, мисс Вардон, – сказал он, – что вы так пунктуальны. Я не надеялся, что вы будете так… хм… пунктуальны.

Я безвольно позволила ему взять мою руку, но ничего не ответила. Шок от неожиданной встречи постепенно проходил, сменившись тупым равнодушием, смешанным со смутным любопытством. Я чувствовала себя так, словно иду в гипнотическом трансе и молча, почти бессознательно жду, что произойдет дальше. Я шла как во сне рядом с каким-то историческим или мифическим персонажем, принимая эту неуместную ситуацию онемевшим сознанием.

Мистер Отвей как будто тоже был удручен необычностью ситуации, а может, его смущало мое молчание. Во всяком случае, хотя изредка откашливался, словно собирался заговорить, он молчал, пока мы не повернули за угол и не увидели в ряду бедных домов маленькое кирпичное здание, по общей форме и конструкции напоминавшее большую собачью конуру.

– Это церковь, мисс Вардон, – сказал он, – или мне лучше сказать Хелен. Немного трудно привыкнуть… хм… к такой интимности… за короткое время. Несомненно, вы тоже это чувствуете?

– Да, – ответила я.

– Я в этом уверен. Естественно. Если помните, меня зовут Льюис. То есть это мое христианское имя, – добавил он, слегка застенчиво произнося слово «христианское».

– Я помню, – подтвердила я.

– Совершенно верно. Я и не сомневался. Ахм. – Он раз или два в замешательстве кашлянул и потом, когда мы повернули к церкви, добавил: – Думаю, мы найдем дверь незапертой. Этого как будто требует закон. И внутри мы встретим мою экономку миссис Грегг. Она будет одним из свидетелей. Другим будет могильщик.

Как мистер Отвей и говорил, наружная дверь и правда оказалась не заперта. Впустив меня, он снова закрыл ее. Из темного вестибюля я прошла первой в неуютное помещение, где на белой оштукатуренной стене было, словно в насмешку, написано: «Возрадовался я, когда сказали мне: «Пойдем в дом Господень»[7].

У двери на скамье сидела маленькая хрупкая женщина, которую я видела в доме мистера Отвея, она разговаривала с лысым пожилым мужчиной потрепанного вида. Когда мы вошли, мужчина торопливо ушел в ризницу, а женщина встала и прошла несколько шагов нам навстречу.

– Это мисс Вардон, миссис Грегг, – сказал мистер Отвей, смущенно представляя меня.

Миссис Грегг посмотрела на меня с нескрываемым любопытством и со слегка враждебным выражением и ответила:

– Я видела ее раньше.

– Да, – замялся мистер Отвей. – Конечно видели. Да. Разумеется. Само собой. И я… хм… надеюсь… я хочу сказать…

Понятия не имею, что он хотел сказать, и подозреваю, он и сам не знал, но в этот момент из ризницы вышел человек – вероятно, могильщик – в сопровождении молодого священника, уже одетого в стихарь и несущего в руке книгу.

Очевидно, все заранее было объяснено и оговорено мистером Отвеем. Викарий занял свое место перед столом для причастия и раскрыл книгу. Я заметила, что он бросил на меня быстрый, полный удивления и любопытства взгляд, а потом как будто даже избегал смотреть в мою сторону.

Церемония началась внезапно и без всякого предупреждения. С тупым удивлением я поняла, что викарий говорит, вернее, читает вслух быстро и неразборчиво. Я слушала, но не очень внимательно, и почти не разбирала слова; думаю, таково и было намерение священника, он хотел своим полувиноватым бормотанием смягчить набор плохо связанных дерзостей, которыми насыщен текст службы, такой неуместный в век приличной и сдержанной речи. Я пыталась сосредоточить внимание на церемонии, но мысли мои постоянно устремлялись к отцу; я думала, где он сейчас и чем занимается. Он еще в своем офисе? Может, уже вернулся и нашел мое письмо?

Меня вернул к действительности вопрос, обращенный ко мне по имени, за которым следовало указание: «Скажи да». Я подчинилась мягко произнесенному приказу; мистер Отвей взял мою правую руку в свою большую и дряблую и повторил торжественные слова викария, представившиеся мне полными насмешки, и правдивой казалась только одна их часть: «С этого дня и навсегда в горе и в радости».

По-прежнему пассивная, сознающая только легкое неудобство и удивление от неуместности всей процедуры, я слышала, как мистер Отвей повторил эти слова, наши руки разделили и снова соединили, и я послушно повторяла вслед за викарием:

– Я, Хелен Вардон, беру тебя, Льюис Отвей, в законные мужья, чтобы к лучшему и к худшему, в богатстве и бедности, в болезни и здравии любить и беречь тебя, повиноваться тебе, начиная с этого дня и до смерти по Божьему завету, в чем даю тебе слово.

Происходящее казалось совершенно поразительным. Я обращаю подобные признания, полные любви, преданности и самоотречения, к совершенно незнакомому человеку. И сейчас он для меня – лишь имя, принадлежащее грубому и неприятному субъекту, на чей труп, упади он замертво в сию же минуту, я посмотрела бы с единственным чувством – облегчением.

Поразительная ситуация. Ее абсолютная невероятность заполняла мое сознание, исключая все остальное, когда мистер Отвей снова заговорил под диктовку викария, и я поняла, что мне на палец надели кольцо, церемония закончилась и безвозвратная перемена произошла.

Но даже тогда мои мысли от этой многозначительной сцены перешли к другим обстоятельствам, которые меня очень заботили. Склонившись рядом с мистером Отвеем и слушая возобновившуюся монотонную речь, я думала о том, где мой отец и что он делает. Пришел ли он и увидел ли мое письмо или служанка отнесла его в кабинет? И будет ли он разгневан или только опечален? Решит ли он, что я действовала правильно? Или проклянет мой поступок как необдуманный и ненужный? И наконец, возможно ли, что я поступила неправильно? Принесла ли я в жертву себя – и его – без достаточного основания?

Так переходили мои мысли от одного к другому под перемежающиеся молитвы и увещевания, на непрерывный поток которых я не обращала внимания. Наконец, церемония кончилась. И когда мы встали с колен, прошли вслед за викарием в ризницу и я подписалась знакомым именем в регистрационной книге, я впервые осознала, какая произошла перемена. Но и тогда вспышка понимания была временной. Не успела я пожать руку священнику и выйти на улицу, как мысли мои снова устремились к дому – к моему настоящему дому – и к отцу.