Ричард Остин Фримен – Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон (страница 10)

Выйдя из церкви, мы с мистером Отвеем какое-то время шли молча. Раз или два он хмыкал и как будто собирался заговорить, но либо не нашел подходящей темы для разговора, либо ему трудно было поделиться со мной мыслями. А я тем временем продолжала размышлять. Наконец, снова предварительно хмыкнув, он смог начать.

– Боюсь, Хелен, вы решите, что я слишком настаивал на том, чтобы вы вышли за меня.

Я пришла в себя, обдумала его слова и после небольшой паузы ответила:

– Что бы ни думала, я не жалуюсь. И не забываю, что приняла ваше предложение добровольно и собираюсь честно выполнять свою часть договора.

– Рад это слышать, Хелен, – оживившись, ответил он. – Я боялся, что вы будете обижены, решите, будто я слишком настойчиво добивался заключения сделки.

– Возможно, так и есть, – сказала я, – но это не меняет условий договора. Мои чувства к вам не принимали участия в соглашении.

– Да, верно, – торопливо согласился он, но было видно, что он удручен, и какое-то время мы шли молча. Мои мысли слова ушли в сторону, и тут я вспомнила вопрос, который снова и снова задавала себе, не находя ответа. Теперь, повинуясь новому импульсу любопытства, я задала его.

– Не скажете ли, мистер Отвей, почему вы захотели на мне жениться?

Он посмотрел на меня слегка удивленно и смущенно.

– Моя дорогая Хелен, – неуверенно начал он, – в этом нет ничего особенного. Я захотел жениться на вас по той же причине, по какой захотел бы любой другой мужчина: вы красивая девушка, прекрасная девушка, осмелюсь сказать, вы умны и проницательны и, насколько я могу судить по вашему отношению к отцу, добрая и любящая дочь. Я восхищался вами с тех пор, как впервые увидел – год или полтора года назад.

Вероятно, я выглядела удивленной – и на самом деле удивилась, ведь он никогда не пытался ближе познакомиться со мной, а он продолжал:

– Да, Хелен, я восхищался вами, но ничего не мог предъявить лично привлекательного и поэтому держал свое восхищение при себе. И только счастливый случай – счастливый для меня, хочу я сказать, возможно, несколько несчастный для вас, но думаю, все же вы не столь несчастны, как могли бы подумать, – позволил мне надеяться…

Он неловко замолчал, как бы ожидая, что я ему помогу. Но я ничего не сказала. Мое легкое любопытство было удовлетворено. Я выслушала объяснение, и оно показалось мне недостаточным. Фраза осталась незаконченной, и в наступившей тишине мои мысли снова вернулись к отцу.

Когда он получит мое письмо? И каковы будут его чувства, когда он поймет, что его спутница и товарищ по играм, его любимый подмастерье, навсегда для него потеряна? И каким будет его отношение к мистеру Отвею? Несомненно, он будет негодовать. Это ясно показывал его презрительный отказ на предложение. Да, он рассердится, будет вне себя от гнева, потому что, несмотря на спокойные и мягкие манеры, он страстный человек. Отец может быть неистов, что я знала по одному-двум случаям.

Наш врач, доктор Шарп, разделял мои опасения; он просил отца быть осторожным, избегать не только переутомления, но и любого волнения. Я с содроганием вспомнила наставления медика, о которых совершенно позабыла прежде. Отчаяние отца, его горе, его гнев против человека, заставившего меня заплатить столь дорогую цену, – мысли об этом лишь усиливали мое беспокойство. Я не учла, каким потрясением станет для него эта встреча, к которой он совсем не готов.

Подобный исход вполне вероятен. Отец вернется домой, как обычно, рассчитывая застать меня, и тут, без всякого предупреждения, в одно мгновение узнает, что меня навсегда вырвали из его жизни. Для него такое известие станет сокрушительным ударом.

Чем дольше я размышляла, тем невыносимее становилось ожидание. Что, если, прочтя мое послание, он серьезно заболеет? Такая возможность казалась не просто пугающей, но весьма вероятной. А если он уже распечатал конверт! Если он сейчас лежит, сраженный ударом, и рядом только слуги! Я в красках рисовала себе эту ужасающую картину, и страх мой рос с каждым мгновением; я думала, как скоро смогу сбежать к отцу, и тут мои мысли прервал голос мистера Отвея. Вначале я даже не слышала отчетливо, что он говорит, пока с усилием не оторвалась от своих жутких мыслей.

– Конечно, – продолжал он, когда я начала воспринимать его слова, – это подходило мне как одинокому холостяку, – но теперь не подходит. У нас будет дом совсем другого класса. И нужно будет нанять новых слуг. Я оставлю миссис Грегг, если вы не возражаете: она давно со мной и знает мои привычки, но нам понадобятся еще две служанки.

– Миссис Грегг ваша единственная служанка? – спросила я с отсутствующим видом.

– Да, – ответил он, – вернее, единственная живущая у меня служанка. По утрам приходит девушка и помогает ей в работе по дому и следит за порядком, когда миссис Грегг уходит за покупками. Поэтому она смогла сегодня утром прийти в церковь.

Мы свернули на тихую сельскую дорогу и через несколько шагов подошли к его дому. Миссис Грегг, которая, очевидно, быстрее пришла по другой дороге, стола в открытой двери, говоря с девушкой лет шестнадцати. Когда мы поднялись по ступенькам, миссис Грегг обратилась к мистеру Отвею:

– Мне нужно кое-что сделать в городе. Хотите, чтобы Лиззи осталась, или сами откроете дверь, если кто-нибудь придет?

– О, ей не нужно оставаться, миссис Грегг, – был ответ. – Я никуда не пойду. Но, пожалуйста, не задерживайтесь.

Миссис Грегг отпустила девушку и вышла за ней, закрыв дверь.

Мистер Отвей повесил шляпу на крючок в прихожей, поставил трость на стойку и виновато добавил:

– У миссис Грегг не совсем такие манеры, каких можно ожидать от служанки, но она достойная женщина, и можно ей полностью доверять. Она с севера, где манеры немного грубоватые. Показать вам вашу комнату?

Не дожидаясь ответа, он начал подниматься по лестнице на второй этаж, провел меня в спальню, остановился в замешательстве в двери и осуждающе посмотрел на скромное помещение.

– Неподходящее место для вас, Хелен, – сказал он, – но это мы исправим. Холостяку оно вполне подходило. Когда пошлете за своими вещами, увидите, что шкаф и выдвижные ящики пусты. Мои вещи в гардеробной, это небольшая комната справа. А сейчас я вас оставлю.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь, и я услышала, как по лестнице спускаются тяжелые шаги.

Какое-то время после его ухода я осматривалась в совершенном отчаянии. Комната убогая, почти до нищеты, поразительно убогая для такого предположительно состоятельного человека. Но не данное обстоятельство наполняло меня ужасом. Привычка к спартанским условиям выработала во мне нетребовательность к быту. В отчаяние повергло меня неожиданное и горькое осознание: собственная воля мне больше не принадлежит. Я отдала себя во владение другому человеку – незнакомцу, к которому теперь испытывала все растущее отвращение. И помещение это не моя комната, а общая спальня. Личное пространство, право на сдержанность – все исчезло. Я принадлежу ему безраздельно. Клятва звучала так: «…повиноваться ему, начиная с сего дня и до смерти». И теперь нет права уйти или протестовать против его отвратительной близости. Я добровольно отказалась не только от свободы, но и от возможности противиться самому гнусному вторжению.

Конечно, я все это знала заранее. Но в суете и спешке, в тревоге и возбуждении от событий, заставивших меня принять поспешное решение, мое восприятие частично затмилось. Я знала, что делаю, но полностью осознавала лишь смутно. И только содержимое этой убогой комнаты и присутствие человека, который имеет на нее такое же право, как я, помогли мне осознать все с ужасающей ясностью.

Вскоре я с тупым любопытством узника, переведенного в иную камеру, принялась обследовать комнату: открывала порожний шифоньер, выдвигала пустые секции простого соснового комода. Потом заглянула в гардеробную – всего лишь крошечный закуток, снабженный рукомойником и небольшим шкафчиком с ящиками для белья, и даже подошла к окну, чтобы сквозь прикрытые ставни увидеть сад и улицу. Я уже собиралась отвернуться от окна, когда заметила человека, быстро идущего к дому. Сердце мое дрогнуло от радости, смешанной с тревогой.

Это был мой отец.

Я смотрела, как он подходит к дому, и с каждым его шагом усиливался мой страх. Каждое его движение свидетельствовало о возбуждении и гневе, быстрая походка, агрессивно выдвинутый подбородок, посадка плеч, то, как он ухватил за середину трость, словно собираясь нанести удар, – все было полно угрозы. Когда он подошел ближе, я спряталась за занавесью, но продолжала смотреть на отца с растущей тревогой, потому что видела его глаза под насупленными бровями, искаженный рот и необычно пятнистое лицо пурпурного цвета. Он выглядел пьяным, но я знала, что это не так.

Подойдя к калитке, он яростно распахнул ее, вошел и с силой захлопнул за собой; никогда раньше он так не делал. Отец прошел по дорожке, не посмотрев наверх, и исчез из моего поля зрения, а через мгновение я услышала громкий звон колокольчика, за которым последовали удары в дверь.

Я колебалась, не зная, что делать. Спуститься и попытаться его успокоить или оставаться здесь и ждать, когда пройдет первая вспышка гнева? Я вышла из спальни на площадку и стояла, прислушиваясь. Слух мой ловил тихий, медленный шаг мистера Отвея; затем раздался звук открываемой двери. И потом – громкий и яростный голос отца: