Ричард Остин Фримен – Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон (страница 4)

– Очень привлекательно, – ответила я, – но мы ведь не собираемся распродавать имущество.

Конец моего предложения заглушил гул металла: отец возобновил удары молотком, а я в тревоге смотрела, пока эта часть работы не была закончена и снова не зашумела горелка.

Работа проходила стремительно, потому что мой отец не только искусен и аккуратен, но и способен действовать быстро. Глядя, как завершается одна стадия за другой, я испытывала все растущую тревогу, смутное опасение, что работа вот-вот будет закончена, как будто это не просто игрушка – вряд ли нечто большее, – но в ней заключен глубокий трагический символизм. Я словно наблюдала, как медленно тает восковая фигурка, которую приготовила старинная колдунья для волшебного обряда: жизнь жертвы медленно уходит, как исчезает воск.

А тем временем сквозь шум горелки звучал голос: мой отец либо пел веселую песню, либо шутил. Но меня он не обманул. За этой веселой наружностью таился мрачный фон, который никак не удавалось скрыть. Потому что глаз любви очень проницателен и остер, он способен увидеть, что скрывается за колкостями, шутками и веселыми песенками, и то, как «черная забота скачет за всадником».

Как пытались двое смертных с тяжелым сердцем скрывать друг от друга отчаянную решимость под улыбками и шутками, которые горче слез! Потому что у меня теперь тоже имелась тайна, и ее необходимо было скрывать под притворным весельем; мне пришлось для этого напрягать всю силу воли. Решимость, я сказала, становилась все крепче, она росла по мере того, как игрушка, над которой мы работали, все больше приближалась к завершению; для меня она символизировала пески вечности, утекающие перед глазами. Мне тоже приходилось играть свою роль в этой ужасной комедии.

Работа, занявшая очень много времени, имеет обыкновение заканчиваться неожиданно. Когда я смешивала кислоту для «засола» в большом глиняном горшке, мне казалось, что нужно сделать еще очень много, несмотря на лихорадочную энергию и проворство моего отца. А потом, всего через несколько минут, как мне кажется, законченное изделие стояло на скамье, его украшения четко выделялись на фоне коричневой поверхности, и мой отец потянулся и вытер с рук почерневшее масло. Мне показалось, что после этого изделие стало ему совершенно неинтересно.

– Нунк димитис! – произнес он. – Все, наконец. Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по слову твоему с миром. И это напомнило мне, Джим, что сегодня магазины открыты допоздна.

– Да, некоторые, – ответила я.

– Хорошо, – сказал он. – Попроси Джесси подать ужин, пока я моюсь. Мне нужно вечером сделать несколько деловых визитов, и я хочу кое-что купить, поэтому ужин будет недолгим. Не хочу торопить тебя: после такой титанической работы ты должна проголодаться. Не обращай на меня внимания.

Он торопливо вышел. Я позвонила служанке, отдала ей необходимые распоряжения, потом поднялась к себе, чтобы убрать следы вечерней работы и сделать себя представительной.

За ужином отец был весел. Это его обычное поведение: он всегда оживлен и общителен, хотя на сей раз быстрота, с которой он разделался с едой, не давала возможности для разговоров. Торопливо поев, он встал, отодвинув свой стул, и посмотрел на часы.

– Не обращая внимания на мой уход, – сказал он. – Время, прилив и хозяева магазинов никого не ждут.

Он пошел к двери, но, подойдя к ней, остановился, затем вернулся к моему стулу.

– Не жди меня, – предупредил он. – Я могу прийти поздно. Лучше скажу «спокойной ночи» сейчас. – Он взял мою голову в руки и, глядя мне в глаза, произнес: – Моя дорогая маленькая Джим, лучший и самый верный из всех подмастерьев.

Он нежно поцеловал меня и провел рукой по волосам.

– Спокойной ночи, милая, – сказал отец. – Не читай допоздна, ложись рано, как разумная девочка, и прости мое вялое обращение к поэзии.

Он повернулся, быстро прошагал к двери и помахал мне рукой. Я слышала, как он прошел в свой кабинет, и сидела неподвижно, продолжая прислушиваться. Немного погодя он вышел, тихо прошел по коридору; наступила короткая пауза, и закрылась входная дверь.

Он ушел.

«Едва хлопнула входная дверь, я вскочила – ледяная тревога нахлынула с новой силой. Куда он направился? Для отца совершенно немыслимо покидать дом в такой час. Что вынудило его уйти именно сегодня? И что за срочная покупка, ради которой нельзя было дождаться утра?

Почему он так нежно пожелал мне спокойной ночи? Глупый вопрос: он любящий отец и никогда не таил своей привязанности. Но в тот вечер нервы были обнажены, меня преследовали безымянные страхи, придававшие зловещий смысл каждой мелочи. По мере того как оцепенение сковывало сердце, во мне крепло решение, принявшее наконец окончательную форму.

Я должна это сделать. Противно, невыносимо, но это единственная альтернатива иному – тому, что было безымянным и немыслимым.

Неужели слишком поздно? Эта мысль, словно удар молота, отозвалась в груди. Я выбежала из комнаты и, гонимая предчувствием беды, бросилась наверх. Дрожащими руками выхватила из шкафа шляпу и плащ, на ходу надевая их на лестнице. У столовой я бросила пару слов служанке, схватила перчатки и, распахнув дверь, шагнула в ночную тьму».

Глава 3. Договор

Я быстро шла по пригородным дорогам. Смятение и чувство беспомощности постепенно отступали, вытесняемые необходимостью действовать. Мысли прояснились; я поймала себя на том, что на удивление методично обдумываю каждый предстоящий шаг. Дом мистера Отвея находился примерно в миле от нашего – чуть дальше от города, но у самой оживленной дороги. Мои ноги, казалось, сами несли меня, и это расстояние я преодолела в мгновение ока. И хотя путь был недолог, а по пятам за мной следовал призрак ужаса, я сумела собраться с духом. К тому моменту, когда свернула на подъездную аллею, ко мне вернулось самообладание, хотя я все еще дрожала от страха при мысли о том, что прямо сейчас может происходить в другом месте.

Дверь открыла маленькая хрупкая женщина лет пятидесяти. Она совсем не походила на обычную горничную и с первого взгляда вызвала у меня неприязнь. Женщина стояла, чуть отвернув лицо и глядя на меня искоса.

– Что вам угодно? – спросила она с легким шотландским акцентом.

– Я хотела бы видеть мистера Отвея, если он дома, – ответила я.

– Проходите. Назовите ваше имя, и я доложу ему.

Она впустила меня в маленькую прихожую, откуда можно было пройти в коридор; здесь я назвала свое имя, и она оставила меня. Меньше чем через минуту вошел мистер Отвей и, старательно закрыв дверь, серьезно пожал мне руку и предложил стул.

– Весьма неожиданное удовольствие, мисс Вардон, – прищурился он. – Как ни странно, но я думал о вас. Только сегодня я был у вашего отца.

– Знаю, – ответила я. – Именно поэтому и пришла.

– В таком случае, – предположил мистер Отвей, – ваш отец пересказал вам наш не слишком приятный разговор?

– Нет, – покачала головой я. – Мы об этом не говорили, и он не знает, что я пришла сюда. Дело в том, что я слышала часть вашего разговора и хочу узнать все остальное.

– Ха! Действительно! – Он посмотрел на меня – удивленно и подозрительно – и добавил: – Возможно, мисс Вардон, будет лучше, если вы расскажете мне, что услышали.

– Нет смысла рассказывать вам все подробности, но из услышанного я поняла, что мой отец может быть подвергнут уголовному преследованию.

– Да, – ответил мистер Отвей, – к несчастью, к большому несчастью, это именно так.

– Иск будет предъявлен вами, и в ваших силах отозвать его, когда захотите?

– Я бы так не сформулировал, мисс Вардон. Это вряд ли справедливо описывает положение. Вы совсем ничего не знаете об обстоятельствах? Отец говорил вам что-нибудь о сем неприятном деле?

– На эту тему он не сказал мне ни слова, и он не знает, что мне об этом хоть немного известно.

– Хм, – задумчиво произнес мистер Отвей. – Да. Хорошо, мисс Вардон, если вы действительно хотите поговорить со мной, возможно, мне стоит объяснить вам, как на самом деле обстоят дела, хотя лучше бы, конечно, это сделал ваш отец.

– Думаю, лучше вам рассказать мне, если не возражаете, – ответила я.

– Хорошо, мисс Вардон, – согласился он. – Положение таково. Некая сумма – а именно пять тысяч фунтов – передана вашему отцу доверенными лицами, распоряжающимися неким состоянием, чтобы она была инвестирована в интересах доверителей. Правила распоряжения средствами четко определены, но мы в это можем не вдаваться. Однако ваш отец, вместо того чтобы распорядиться средствами так, как указано, передал всю сумму взаймы своему другу, у которого имелись финансовые затруднения, промышленнику, потерпевшему неожиданную неудачу и стоявшему на пороге банкротства. Не было никакой страховки, не было даже договоренности о возврате займа с процентами. Все проделано неудовлетворительно, с нарушением договоренности с доверителями. По существу ваш отец присвоил эти деньги и распорядился ими по своему усмотрению.

– То есть деньги потеряны? – спросила я.

Мистер Отвей пожал плечами.

– Кто может сказать? Когда-нибудь они могут вернуться, но могут и не вернуться. Но это неважно. Важно то, что сейчас ваш отец должен их отдать и не может.

– И вы собираетесь преследовать его в судебном порядке?

– О, пожалуйста, не формулируйте так, мисс Вардон. Я невольный агент. Мне приказано получить у вашего отца все деньги и распорядиться ими особым образом. Но я не могу их получить, и, когда сообщу об этом, меня настоятельно попросят – меня принудят – начать судебное преследование. У меня не будет выбора. Это не мои деньги.