Ричард Остин Фримен – Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон (страница 3)

– Знаешь, – сказала я, отчаянно цепляясь за обычное, – что ты лысеешь? Я отчетливо виду кожу твоей головы.

– А почему бы и нет? – спросил он. – Думаешь, у меня волосы растут из черепа? Но долго не будешь такое видеть. Я слышал о непогрешимом восстановителе волос.

– Не может быть!

– Может. Гарантирует рост кудрей даже на пузыре с жиром. Купим бутылочку и попробуем на обратной стороне ковра. И если результат будет удовлетворительный, засунем Исава[2] во второй ряд.

– Ты очень легкомысленный старик, отец, – сказала я. – Ты это знаешь?

– Я на это надеюсь, – ответил он. – И опять скажу: почему бы и нет? Если человек становится слишком стар, чтобы дурачиться, ему пора на кладбище. Мне дадут чай?

– Будешь пить один или вместе со мной?

– Что за вопрос? – воскликнул он. – Я разве впал в старческое слабоумие? Должен пить чай в затхлом одиночестве, когда могу насаждаться улыбками прекрасной девушки? Прочь! Нет, я скажу тебе, что мы будем делать, Джимми. Позвоню в офис и узнаю, есть ли глупости, которые могут оторвать меня от серьезных занятий, и, если ничего нет, мы будем пить чай в мастерской, а потом поработаем над ведерком для угля.

– Закончим его? Но там очень много работы.

– Вот мы эту работу и выполним.

– Но почему такая спешка? Нет никакой причины, чтобы не заканчивать сегодня вечером.

– Причин нет, но эта вещь у нас слишком долго. Лучше доделать и начать что-нибудь другое. Теперь иди и позаботься о чае, а я позвоню Джексону.

Он повернулся к телефону, а я пошла передавать распоряжение служанке и приводить в порядок мастерскую, чтобы мы могли без помех приняться за работу. Кажется, следует несколько слов сказать об этой работе.

Мой отец по природе должен бы стать ремесленником. Но не стал. Он никогда не был так счастлив, как когда что-то изготовлял своими руками, и руки эти были очень искусные, с врожденной способностью ловко управляться с любыми материалами, инструментами и приспособлениями. И к своему прирожденному мастерству он добавил глубокие знания методов и процессов. Он превосходный столяр, восхитительный механик и очень неплохой гончар. В нашем доме множество результатов его изобретательности: стулья, буфеты, часы, каминные решетки, глиняные вазы; даже наши велосипеды были построены, вернее, собраны им, а бронзовый молоток на двери создан им из отливки, полученной в мастерской. Если бы его способности к дизайну не уступали мастерству рук, он создавал бы произведения искусства. Но такого таланта у него не было. Предоставленный самому себе, он добивался только гладкой поверхности и механической точности. Но он знал свои ограничения и очень старался, чтобы я овладела мастерством дизайна; обладая природным даром в этом отношении, я помогала ему, делая наброски и чертежи и внося поправки в ходе работы над ними. Но мои обязанности этим не ограничивались. В нашей счастливой единой жизни я была его помощником, его подмастерьем (его прорабом, как он любил говорить) и его постоянным компаньоном – в доме, в мастерской и в наших прогулках.

Служанка Джесси поставила поднос с чаем на свободное место в углу верстака, а я осматривала нашу последнюю совместную с отцом работу – бронзовое ведерко для угля, дизайн которого основан на римском шлеме. Я видела этот шлем в Британском музее. Работы было гораздо больше, чем на один вечер, прежде чем она будет окончена. Нужно поправить украшения на ножке, саму ее припаять, ручку приклепать к ушкам, не говоря уже о протравливании, очистке и окислении. Колоссальная работа для одного вечера.

Но не объем работы тревожил меня, ведь я знала, что отец любит работать руками. Смутное тревожное впечатление вызвало желание отца выполнить работу как можно скорее, обязательно закончить. Это совсем на него не похоже. У него не только было неисчерпаемое терпение подлинного мастера, но и привычка долго держать уже будто законченную работу, чтобы он мог с ней любовно возиться, гладить и полировать, приводить в еще большую готовность.

Откуда такая срочность, такое нетерпение? И когда я задала себе этот вопрос, все страхи вернулись ко мне. Сердце снова тревожно сжалось; меня вновь охватил ужас перед невидимой грозовой тучей, что нависла над нами, готовая в любой миг обрушиться и уничтожить нас.

Но у меня было мало времени на эти мрачные, тревожные мысли. Телефонный звонок в кабинете подсказал мне, что отец закончил разговор со своим клерком, и через несколько мгновений он вошел в мастерскую и стал снимать пиджак.

– Где твой фартук, Джимми? – спросил он. (Это имя возникло на основании его старой выдумки, будто меня зовут Джемима.)

– Нам некуда торопиться, дорогой папа, – ответила я. – Дай человеку мирно выпить чай. И сядь как христианин.

Он послушно сел на стул, я подала ему чай, но через минуту снова вскочил и, держа чашку в руке, направился к тому краю верстака, где лежала работа.

– Я думаю, не стоит ли ее немного обжечь, – сказал он, беря в руки бронзовую ножку и осматривая незаконченное место. – Нельзя делать ее слишком мягкой. Думаю, я так и сделаю. Немного побьем молотком на подставке, после того как припаяем. Это сделает ее тверже.

Он положил ножку, но только для того, чтобы поднести спичку к большой сварочной горелке. Я с бьющимся сердцем смотрела, как он стоит, держа в одной руке чашку чая, а другой зажимает ножку в щипцы и подносит к ревущему пурпурному пламени. Что означает эта необычная, тревожная спешка, стремление побыстрее закончить то, что в конечном счете всего лишь работа ради удовольствия? Предвещает ли это какую-то перемену, которую он видит яснее меня? Побуждает ли его инстинкт мастера, сопровождающий поворот очередной страницы жизни? Или – какая ужасная мысль! – он пишет «Конец», прежде чем закрыть том?

Но что бы ни было в его сознании, работая, он продолжал оживленно говорить, позволял в перерывах кормить его хлебом с маслом и поить чаем; и однако я замечала, что удары молотка следуют необычно часто, и углубления в работе, лежащей на мешке с песком, говорят о необычной силе ударов.

– Какая жалость, – заметил он, – что социальные предрассудки не позволяют человеку среднего класса зарабатывать на жизнь своими руками. Если бы я, вместо того чтобы стать юристом третьего класса, следовал своей природе, то стал бы первоклассным медником.

– Самым первоклассным, – сказала я.

– Или даже серебряных дел мастером, – продолжал он, – если бы моя помощница Джимми выполняла работу не с большой буквой «А», а – с большой буквой «В».

Он подмигнул, а я воспользовалась возможностью положить ему в рот кусок хлеба с маслом, и это на время прекратило разговор.

У меня имелась слабая – очень слабая – надежда, что он расскажет о своих трудностях. Не то чтобы я была особенно любопытна, но у меня медленно созревало решение, и хотелось бы понять, каково на самом деле наше положение. Однако постепенно я начинала понимать, что отец не собирается посвящать меня в свои трудности, и решила попытаться дать ему возможность начать.

– У тебя днем был мистер Отвей? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Откуда ты знаешь?

– Я слышала его голос в прихожей, когда ты его провожал, – ответила я, сглотнув и произнеся эту неправду.

Молот на мгновение застыл в воздухе; мой отец задумчиво посмотрел на сделанную им ямку. И я видела, как он пытается вспомнить, что сказал мистер Отвей в прихожей.

– Да, – ответил он после короткой паузы, – приходил мистер Отвей. Не думал, что ты узнаешь его по голосу. Странный тип этот Отвей. Нет мозгов, о которых можно было бы говорить, но в своем деле исключительный человек.

– Но что он делает? Ну, какова его профессия, хотела я сказать.

– Бог знает. Он был адвокатом, но уже много лет не практикует. Сейчас он то, что называют финансистом, хотя это несколько неопределенно, но, вероятно, прибыльно. Думаю, он имеет отношение к драгоценным камням.

– Хочешь сказать, он их продает?

– Да, иногда. Так я, во всяком случае, слышал. Знаю, что он кто-то вроде любителя и коллекционера камней, у него была коллекция, которую он недавно продал. Я также слышал – и считаю, что это правда, – что его настоящая фамилия Леви и он один из избранных[3]. Возможно, в финансовом мире к этой фамилии недоверие.

Я собиралась продолжать расспросы, но он замолчал и с такой силой начал работать молотком, что я встревожилась.

– Ты не должен утомлять себя, папа, – пожурила я. – Вспомни, что сказал доктор Шарп.

– Ну его! – ответил он. – Шарп – старик. У меня здоровое сердце. Оно продержится так же долго, как все остальное. Такой старик, как я, не может стать спринтером или прыгать в высоту, но ему не обязательно жить в шинах и кутаться в вату.

– Но и не подвергать свою жизнь опасности слишком большими физическими усилиями. Почему ты так лихорадочно стремишься закончить эту вещь?

– Никакой лихорадки у меня нет, моя дорогая, – уверил отец. – Я лишь устал смотреть на это незаконченное изделие. Сейчас это всего лишь несколько фунтов старой бронзы, но несколько часов работы превратят ее в ценную вещь, способную занять достойное место в каталоге, когда мы будем распродавать имущество. Только подумай, как приятно будет прочесть: «Красивое бронзовое ведерко в форме римского шлема работы покойного владельца и его очаровательной талантливой дочери, способное служить вместилищем для угля или головным убором для человека с достаточно большим черепом». Тебе не кажется, что это будет звучать очень привлекательно?