Ричард Остин Фримен – Доктор Торндайк. Безмолвный свидетель (страница 8)
– Да, но он все больше застраивается.
– К несчастью, но все равно остаются очень красивые места. Старая деревня по-прежнему очаровательна. И еще Хэмпстед. Что может быть приятней Хита? Но, может, вы незнакомы с Хэмстедом?
– Конечно знаком, – сказал я. – Я живу в «Евангельском дубе», это совсем рядом с Хитом, и думаю, знаю все уголки по соседству. Как раз сейчас собирался погулять по Хиту.
– Это хорошо, – сочувственно произнесла она. – Очень угнетающий район, если нет возможности уйти от него. Нам здесь вначале было очень уныло, особенно после Парижа.
– Вам нравится жить в Париже? – спросил я.
– Не постоянно, – ответила женщина. – Но мы проводим там много времени. Мой муж дилер в области произведений искусства, и ему приходится много ездить. Так мы познакомились с мистером Мэддоком.
– Он тоже был дилером? – спросил я.
– Да, в некотором смысле. Но у него имелись независимые средства, и занятия дилера для него были предлогом, чтобы покупать произведения, которые он не собирался хранить. Он их покупал, а потом продавал, чтобы купить новые. Но, боюсь, я задерживаю вас своей болтовней.
– Нисколько! – возразил я. Мне хотелось поговорить с умным, образованным человеком. – Вы последний посетитель, и надеюсь, моя дневная работа окончена.
Она провела у меня довольно много времени, говоря на разные темы, и наконец заговорила о кремации.
– Думаю, это более гигиенично и здорово, чем обычные похороны, но в этом есть что-то страшное. Может, потому, что мы не привыкли к такому обычаю.
– Вы были на похоронах? – спросил я.
– Да. У мистера Мэддока не нашлось родственников в Англии, поэтому мы пошли оба. Все было очень торжественно и впечатляюще. Гроб поместили на катафалк, провели короткую службу, затем открылись две металлические двери, гроб прошел через них и исчез из вида. Мы какое-то время ждали, и вскоре нам выдали маленькую терракотовую урну, в которой находились две горсти белого пепла. Все, что осталось от нашего бедного друга Септимуса Мэддока. Вы не находите это ужасным?
– Смерть всегда ужасна, – ответил я. – Но когда мы смотрим на пепел дорогого умершего, мы понимаем, что его тело полностью уничтожено, тогда как могила хранит свои тайны. Если бы мы могли заглянуть сквозь землю и увидеть, что там происходит, мы нашли бы медленное разложение более шокирующим, чем быстрое поглощение огнем. К счастью, мы не можем этого сделать. Но мы знаем, что конечный результат один и тот же.
Миссис Сэмвей слегка вздрогнула и плотнее закуталась в накидку.
– Да, – сказала она, вздохнув, – нас всех ждет одно и то же, но лучше не думать об этом.
Мы какое-то время молчали. Я смотрел на лежащий передо мной учебник, не видя его, думая о ее последних словах, пока не поднял голову и обнаружил, что она смотрит на меня с тем же необычным напряжением, с которым смотрела, когда я сидел у тела Мэддока. Встретив мой взгляд, она быстро опустила глаза, но без смущения, и вернулась к своему обычному спокойствию.
Почти подсознательно я ответил на ее взгляд. Эта женщина выглядела необычно. Красивая, да, но того типа, который редко встречается в наше время и в нашей стране; скорее древний или варварский тип красоты, когда женская красота считалась проявлением физической силы. Мне казалось, что несовместимые цвета ее наружности говорят о каком-то необычном смешении рас: чистая розовая кожа, светлые глаза, совершенно черные волосы по обе стороны лба, похожие на маленькие волны, такие же правильные и одинаковые, как «архаичные пряди» у женщин на ранних греческих скульптурах.
Но над всем этим господствовало впечатление силы. Она полная и пухлая, мягкая и почти сверхженственная, гибкая и упругая, да, но для меня доминирующим было впечатление силы – чистой мускульной, не бульдожьей силы мужчины, но мягкой и гибкой силы леопарда. Я смотрел, как она почти расслабленно сидит, склонив голову набок, положив руки на колени, с красивыми, женственными, покатыми плечами, и чувствовал, что она может мгновенно стать активной, деятельной и грозной, как проснувшаяся пантера.
Я сравнивал ее с другими женщинами, которые ежедневно проходят по Миллфилд Лейн, когда она медленно подняла глаза и неожиданно покраснела.
– Я так необычно выгляжу, доктор Джардин? – тихо спросила она, словно отвечая на мои мысли.
Упрек был нацелен точно. Мгновение на моих губах дрожал жалкий комплимент, но я проглотил его. Она не из таких женщин.
– Боюсь, ваша внешность сбила меня с толку, миссис Сэмвей, – виновато произнес я.
– Вряд ли, – с улыбкой ответила она, – но вы действительно смотрели на меня очень внимательно.
– Что ж, – сказал я, приходя в себя, – как вы знаете, кот может смотреть на короля[2].
Она негромко рассмеялась – очень приятным музыкальным смехом – и встала, все еще краснея.
– По тем же причинам, – заметила она, – король может смотреть на кота. Хорошо, доктор Джардин, спокойной ночи.
Она протянула руку, очень красивой формы, хотя и немного большую – но как я сказал, она не маленькая женщина, и, хотя пожатие было мягким, оно, как и ее внешность, создавало впечатление большой физической силы.
Я проводил ее до двери и смотрел, как она идет по грязной улице легкой, плавной походкой, как те женщины, которые на диво всех времен изображены на цвета слоновой кости фризе Парфенона. Я провожал взглядом эту изящную фигуру, пока она не исчезла за углом, потом вернулся в комнату для консультаций, рассуждая, почему женщина такой красоты и очарования там мало меня привлекает.
Практика Бэтсона, помимо многих других недостатков, страдала из-за того, что совершенно не интересна для профессионала. Было ли это обычным состоянием – пациенты узнали обо мне и обратились к более опытным врачам, – не знаю; но после напряженной работы в больнице случаи, с которыми я имел дело сейчас, казались мне малоинтересными. Поэтому возможность получить нового пациента была приятным сюрпризом, и я с энтузиазмом встретил ее.
За день до предполагаемого возвращения Бэтсона мне пришел вызов, доставленный в грязном конверте, когда я сидел у постели последнего пациента в моем списке.
– Ждет ли посыльный? – спросил я, открывая конверт.
– Нет, доктор. Он только протянул мне конверт и ушел. Похоже, он очень торопился.
Я развернул довольно безграмотную записку, написанную на обычной почтовой бумаге, и прочел.
Постскриптум добавил очень ценную информацию. Рана с обильным кровотечением требует особой перевязки и применения инструментов, которых нет в моей обычной медицинской сумке, и, чтобы взять все это, я должен по пути зайти в дом Бэтсона. Сунув записку в карман, я торопливо попрощался с пациентом и быстро пошел в направлении Джейкоб-стрит.
Мэгги, служанка, помогла мне найти материал для перевязки и упаковала сумку; она ловкая и умная девушка, хотя и не красавица, поэтому я спросил у нее о Нортон-стрит и о фабрике минеральной воды.
– О, я хорошо знаю это место, сэр, – сказала она, – хотя не знала, что фабрика работает. Нортон-стрит всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Это совсем рядом с Гейтон-стрит, сразу за домом Сэмвеев. Свернете за угол рынка, пойдете направо по второй улице и…
– Послушайте, Мэгги, – прервал ее я, – вы хорошо знаете то место, и вам лучше пойти со мной и показать дорогу. У меня нет времени на поиски пути.
– Хорошо, сэр, – согласилась она, и, так как все необходимое уже лежало в сумке, мы вместе вышли.
– Это большая фабрика? – спросил я, когда Мэгги, к восторгу Джейкоб-стрит и всей окружающей местности, пошла рядом со мной.
– Нет, сэр, – ответила девушка. – Она очень маленькая. Ее владельцы обанкротились, и помещение долго пустовало и сдавалось в аренду. Я считала, что оно все еще сдается в аренду, но, наверно, кто-то его снял и начал бизнес заново. Это здесь.
Она провела меня за угол узкой боковой улицы, в конце которой остановилась у ворот двора или конюшни. Над входом пострадавшая от непогоды доска с надписью «Международная компания минеральных вод» и наполовину сорванное печатное объявление о том, что помещение сдается в аренду, и рядом шнур от звонка. Сильный рывок вызвал внутри звон, и, когда Мэгги свернула за угол, открылась небольшая калитка в воротах и на фоне темноты появилась плохо видная фигура человека.
– Вы врач? – спросил этот человек.
– Да, – ответил я, и меня попросили войти в открытую калитку, которую мужчина немедленно закрыл, перекрыв даже слабое освещение от уличного фонаря.
– Здесь темно, – сказал невидимый сторож, беря меня за руку.
– Это верно, – согласился я, пробираясь по булыжникам. – Не лучше ли вам зажечь свет?
– Через минуту будет свет, – последовал ответ. – Понимаете, все другие работники ушли домой. Мы закрываемся точно в шесть. Сюда. Я зажгу спичку. Раненый внизу в комнате для розлива.
Мой проводник чиркнул спичкой и при свете ее провел меня в дверь, потом по проходу или коридору и вниз по пролету каменных ступеней. Внизу оказался вымощенный плиткой проход, в который выходило нечто вроде нескольких погребов. Я шел по нему осторожно, следуя за сторожем, зажигавшим спички; огонь от них отбрасывал на каменные стены мою гигантскую призрачную тень, но не рассеивал темноту впереди. Я был у открытой двери одного из подвалов, когда спичка погасла и человек за мной воскликнул: