Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 76)
Кто-то из старших появляется в дверях прежде нас, его лишенная черт голова кивает, когда множество рук манят нас вперед. Я этих существ не узнаю. Неужели они из тех, кого я знала когда-то, в нашей человеческой жизни еще до После? Ртов у них нет. Их радиообщатель, если у них такой и был когда, разряжен, а их мозг уже настроен на разжижение и стекание вниз, за ним скоро последует и тело. Ничто безотлагательное не движет ими, только инстинкт, так что мы продолжаем круговой обход комнаты, уделяя этому столько времени, сколько нам необходимо и желательно, пальцы наши сплетены, мы заворожены толстыми слоями прошлого, толпящимися в пространстве, словно призраки. Мы даем им овевать нас, пронизывать нас, пока не пресыщаемся, пока не стихает в каждом из нас какое-то первородное человеческое чувство или порыв. Даю Мальчику покинуть комнату первым, я следом, и оба мы послушно идем за старшим до конца коридора и заходим в небольшую классную комнату, выстланную мягкими коврами и увешанную гирляндами ярких молитвенных флажков.
Множество голов и глаз оборачивается на меня. Это всегда поражает меня, это потрясение для моего сердца, к которому я так и не могу никак привыкнуть. Множество людских голов, множество человеческих лиц. Это вот так я выглядела, когда была ребенком или когда их отец, Мальчик, был только-только сформировавшимся ребенком-клоном? Маленькие ротики и носики, ряды ровных зубов, зрачки голубые, карие, зеленые, расширяющиеся под веками, опушенными нежными ресничками… но на этом всякое сходство и кончается. Они высокорослы и тонки, как тростинки, тела их высятся надо мной. У некоторых детей нет ушей, лишь у немногих растут жиденькие волосы, у большинства отсутствуют гениталии. Они собрались в тот момент своей жизни, когда в давние времена наступала зрелость, обращавшая их во взрослые человеческие существа, только им предстоит пройти куда как другим путем к взрослости, если это еще можно так называть. Они изменятся и преобразуются, и впереди века и века размышлений и открытий, как друг в друге, так и в том, что лежит за горизонтами этих полузатопленных горных вершин. Им будет свойственно грезить, видеть сны о существовании, в котором им никогда не пробудиться. И в конце концов они вернутся и станут частью целого, станут тем, что я видела вздымающимся из волн и грез так много-много бессчетных веков тому назад.
Мальчик стоит в комнате в сторонке, пока я пробираюсь к середине. Когда я ложусь, отовсюду тянутся руки и касаются моей обнаженной кожи. Я устраиваюсь поудобнее, пока дети мои образуют вокруг меня кокон, тела покрывают меня, каждое из них касается другого так, чтобы никто не остался не соединенным с кем-то еще. Вот так они общаются, так они обучаются. Я закрываю глаза. В конце концов ощущаю легкое касание пальцев на своем левом виске. Дети вот-вот сольются с моим мозгом, войдут в обширную сеть памяток и файлов. Всего лишь миг волнения, и о…
18 июля 24… года, 05 ч. 32, 08 мин.
Баллад-Хаус, усадьба «Вершинный кратер», гора Бэйкер
Prion Tech Temporal Cortex Diary #74543.08
…икогда не видела такой молнии в небе. Огромные ее разряды рвут тьму в клочья, и каждый до того яркий, что у нас от потрясения дух захватывает и глаза жмурятся всякий раз, когда вокруг нас высвечивается небо. И вот поди ж ты, никакого грома: эта гроза совершенно беззвучна. Северное сияние пропало, сметенное каким ни на есть образованием, движущимся в ночи. Мальчик помогает моему среброголовому кавалеру руками и лицом прильнуть к массивному телескопу, стоящему на краю просторной крытой террасы, венчающей дом. Пальцы их двигаются вместе и порознь, ладонь Мальчика лежит на затылке кавалера, когда он регулирует линзы, пока тот слегка не кивает. Они хорошо справляются вместе. [:: УДАЛЕНО::] Кавалер уже усвоил, что к чему, и Мальчик уходит, позволив ему навести массивную трубу из яркого металла на склон горы, чтобы легко водить ею туда-сюда. Мужчина удивленно вскрикивает оттого, что видит – на полпути к основанию горы! – чужие квартиры изнутри, видит, как их обитатели смотрят телевизор, спорят, сексом занимаются. Сейчас он высматривает свою квартиру – не нынешний свой дом, а тот, в котором он вырос и который давным-давно поглотил Тихий океан. Мальчик улыбается. Очевидно, так поступают все. Всем хочется увидеть остатки домов, в которых они некогда жили, города, откуда вышли их родители и прародители, залитые водой остатки Беллингема, Эверетта, Сиэттла, покрытые облаками вершины Олимпийского архипелага. Всем хочется увидеть свое прошлое.
Невзирая на жуткую погоду, еще несколько человек присоединились к нам, только близкие друзья и родня хозяев, самая приватная вечеринка в ряду приватнейших встреч. У каждого в руке бокал, каждый разглагольствует о странной комнате в полумиле[52] под нашими ногами, о необычных огнях на южном небе, о беспокойстве и предчувствии беды, которой, похоже, не избежать никому. Я сижу в легком кресле, вцепившись в подлокотники и не сводя глаз с крошечных церковных свечек, мерцающих на расставленных повсюду столах с коктейлями. Крепко зажмуриваю глаза, пока только вижу что оранжевые вспышки горячей жизни, которые то подмигивающе мерцают, то пропадают.
Кто-то вполголоса повествует о колоколах.
Мальчик кладет ладонь мне на плечо: теперь моя очередь. Мужчина делает шаг в сторону и вновь кладет мне руку на спину, когда я занимаю его место. Следую его советам, двигаю рычажки, настраивая линзы.
Длинные полоски серебра. Свет полной луны, отражающийся в шелковистой ряби темноты. Вот он. Океан. Континент воды – и ничего больше. Отсюда он такой милостивый. Не чую никакого зла перед собой на горизонте, никакого умысла. А над ним висит ночное небо в дымке светящихся звезд, раскинувшееся навечно. Повсюду такое безразличие, такая тишь – вода и простор. Моргаю, вновь всматриваюсь в край горизонта. Серебряный свет слегка колышется… он выгибается что ли? Эти воды движутся?
…авыли сирены цунами, эхом раскатившиеся вверх и вниз по всему горному склону. У меня за спиной крики, треск сломанных стульев, шум и гам впавших в панику людей, разлетающихся, как мухи.
…ол у меня под ногами, меня пробирает до костей с быстротой, с какой эти насыщенные белые молнии проносятся сквозь ночь. Вся земля вокруг задвигалась, закачалась, задрожала – так сильно, что сердце мое колотится в унисон с нею, удар за ударом, словно бы и нет иного пути к спасению. Голову мою припечатывает к телескопу, я отскакиваю, врезаясь в Мальчика. Здание стонет вместе с землей, трещины бороздят стены, пыль и каменное крошево от которых наполняет воздух, разлетаются двери стеклянной террасы. Я [:: НЕРАЗБОРЧИВО::] и мы с Мальчиком двигаемся к дверям и вновь застываем. Взрывные удары спускаются ниже. Здание – водонепроницаемый ящик, неприступный, в нем уже столько других волновых нашествий пережито. Только мы должны быть вну…
…ще один сокрушительный удар сотрясает воздух, нас почти тащит за собой откатная волна, омывая гору, но меньше, чем предыдущая, я хватаюсь за Мальчика, и он держит меня крепко. Огни и моторы гаснут и глохнут повсюду вокруг нас. Я щурюсь в темноте, высматривая хоть какой-то признак жизни, ищу хоть какой-то выход, но не вижу его. Мы стоим на вершине мира, какого больше не существует. Никакого ветра. Никакой тряски. Никаких сирен. И такая тишина. Так тихо.
«Мы умрем», – говорю я, а Мальчик отвечает: «Я знаю». «Он на подходе», – говорю. «Да», – говорит Мальчик. В темноте мы держимся друг за друга, прислушиваясь к подступающей волне, но она все еще так далеко. Вернулось северное сияние, или чем бы то ни были эти сполохи, глубокая неукротимая зелень, которая (я это вижу сейчас) поднимается из океана. Я должна, я смогу, я могу двигаться, я шагаю по жестким щербатым ступеням (Мальчик всегда рядом), снова хватаюсь за ручки телескопа, и он помогает мне повернуть его. «Ты же этого хочешь», – спрашивает он, я говорю: «Да, мне это нужно, не могу просто стоять здесь и ждать». – «Рассказывай мне о том, что видишь, – говорит он, – говори не останавливаясь, просто говори и говори мне о том, что видишь», – и я говорю ему: