Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 75)
Кончиком одного длинного липкого пальца дотягиваюсь до выцветших остатков рисунка высоких зеленых растений. Бумага до того хрупка, что распадается от моего легчайшего прикосновения, разлетается на тысячу частиц, повисающих в воздухе, словно насекомые. Не был ли рисунок делом рук одного из тысяч моих детей еще тогда, в ранние века после преобразования мира, когда мы все еще были больше людьми, чем нелюдями? Имплант в разжижающихся остатках моего мозга не выдает никакой памяти. Пока мы движемся по растрескавшимся каменным полам, из шкафчиков и дверных проемов выбиваются бледные ветви с распустившимися цветками и пучки высоких водорослей, где-то на башне нежно трезвонит единственный колокол. Ветер, наверное, или косяк плавающих полипов. Мы с Мальчиком согласно улыбаемся друг другу.
Проходы между залами и лестничные марши сходятся, вливаясь в лишенный крыши многоуровневый атриум. Крошечные ящерки спят на балюстрадах и теплых полах. Мужчина направляется в другую сторону, вниз по широким ступеням из серого мрамора, ведущим к подземным рекам, биолюминесцентным помещениям и сверкающим ночным прудам, где обитают в слитном единстве те дети и старшие, которые настолько далеко и превыше нас, что мы с Мальчиком слышим их пение лишь как слабенький порыв, рывок сердца, что успевает лишь дрогнуть и растаять, прежде чем мы начнем подпевать.
Еще не время. Мне пока еще не пора.
Мы с Мальчиком продолжаем спускаться к массам лежащих на спине тел, укрывающих весь пол, свисающих поперек балюстрад до самого лестничного колодца, повисших на балконных ограждениях, будто сверкающие гобелены. К центру помещения они начинают сливаться, тела соединяются и смешиваются воедино, образуя единую живую массу, что стекает вниз по широкой, округлой расщелине в центре пространства. Из-под обобщенного дыхания и движения их тел доносится неумолчный низкий рев океана, прокладывающего себе путь через остатки гор, через воронку пульсирующей плоти, которая бесконечно нисходит к своим братьям и сестрам в нижние водяные покои. Струйки гнилостного и сладковатого запаха заполняют мне легкие, запахи моих детей и старших, когда они отправляются в свое последнее путешествие для присоединения к неуклонно разрастающемуся существу, которое однажды охватит океан, потом в один прекрасный день поглотит целиком всю планету, которое однажды вновь займет свое место странника по темной реке звезд, кто в один прекрасный день отыщет еще один яркий голубой мир, в который погрузится, сжавшись, обоснуется и будет грезить до той поры, пока не придет опять время для повторения круговорота жизни.
Мы пробираемся через веревки размягченных костей, через колонны вибрирующих конечностей, наши руки пробегают по гудящей плоти, когда мы переходим на другую сторону помещения. Чувствую, как их мысли электрическими разрядами трепещут во мне, радушие, приветствия, уверения в семейной любви, отождествление, астральные проекции и все космические откровения, что приходят в ожидании божества. Дышать становится легче, в моем не имеющем возраста теле стихает боль мириадов булавочных уколов. Эти дети мои меня не понимают, но они меня любят, и они исцеляют меня, потому что это я приоткрыла для каждого из них чудесный, меняющий сознание облик того, что грядет, того, чем все мы станем. Я единственная сохраняю облик нашего собственного будущего.
18 июля 24… года, 04 ч. 12,08 мин.
Prion Tech Temporal Cortex Diary #74543.07
Черт возьми, черт побери, я забыла вернуть запись дневника к настоящему времени. Сейчас намного лучше: одна только жара, вот и все. И сейчас я стою в конце длинного подземного прохода с одним из наших хозяев и шестью другими людьми из моей группы, в их числе и мой среброголовый кавалер. Я смотрю назад в проход и совсем не различаю дверь, в которую мы вошли. Вот такой он длинный. А вот и крутой спуск в полу. Мы пошли вниз.
Мужчина идет рядом, держа меня за руку, в молчании смотрим мы, как хозяин со своей командой безопасности отпирают дверь. Все мы уважительно смотрим в сторону, хотя никаких кодов не вводится. Вся дверь сплошь усыпана замками, зубцами и тумблерами. Изготовлена она была для века без электричества, вот почему в стенах есть небольшие углубления в виде ракушек. Для свечей или ламп, возможно. Об заклад бьюсь, когда-то это было убежищем. Чем выше загоняет нас океан, тем ниже мы опускаемся. Не могу не чувствовать: мы заслуживаем этого, мы сами навлекли это на себя.
Довольно об этом. Ладонь Мужчины у меня на пояснице. Он улыбается, и я отвечаю ему тем же. Это – прямо здесь и сейчас – невероятный, единственный в своем роде миг, какой я буду помнить всю остальную жизнь. Он приспособит и отличит меня так, как мне еще только предстоит уразуметь. Внутри горы всего на несколько градусов прохладнее, но я настолько к такой разнице непривычна, что почти кайфую… и это лишь начало. Прежнее ночное головокружение и смятение прошли: я перегрелась, обезвожена, а алкоголь не помог. От такого гости всегда слабеют, мы больше не знаем, как управлять самими собой. Сейчас я практически парю в воздухе от возбуждения.
Дверь щелкает, наш хозяин… он говорит что-то… когда-то это было одним из всего трех в Северном полушарии, но он располагает самыми надежными сведениями, что другие два давно пропали, и на юге тоже не осталось ни одного… что-то такое про четырежды изолированные стеклянные стены, круглосуточную охрану, взрывозащитные двери и стены… притормози, я дату создания пропустила. Сооружение очень старое, самое старое, какое только вообразить можно, создано еще до Ледового Века, когда бы тот ни был. Один из охранников проводит нас через маленькую прихожую, где нам рекомендуют облачиться в подбитые мехом пальто с капюшонами, надеть маски на лица, перчатки, тяжеленные сапожищи, похожие на пни деревьев. В комнатке быстро становится холодно, очень холодно, очень быстро. Мы сбиваемся в кучу, места едва хватает для всех нас, закутанных в наше причудливое облачение. Я зажата между своим кавалером и молодым человеком, лет, может, четырнадцати-пятнадцати с длинными белокурыми волосами и по-детски нежным личиком. Знакомое… сын хозяина или донорский клон? Теперь так трудно разобрать. Дверь за нами с лязгом закрывается, дверь перед нами сейчас открывается.
Женщина передо мной теряет сознание, пока дверь медленно открывается…
…сверх-холодина…
…тусклый жар эт…
…открывается в снег…
…сын-клон говорит с Мужчиной, ловлю конец их разговора, его потрясающее предложение, на которое мы единым духом отвечаем «да», когда нас выводят через дверь толщиной в два фута в зал. Похоже, что наша ночь чудес еще не кончилась.
Мимо многочленистого глаза сбитой океаном плоти мы проходим через осыпающуюся арку дверного проема и поднимаемся по широким ступеням. Опять коридоры с обшарпанными каменными дверями по стенам. Шершавые гроздья мертвых кораллов и крохотные косточки обитателей допотопного моря торчат на поверхности стен, обитатели эти мне совершенно незнакомы. Уже во времена После волны цунами раз за разом прокатывались по поверхности мира, переделывая его совершенно наново, были эпохи чудовищных и поразительных созданий, которые благоденствовали и массово вымирали, пока планета вновь и вновь перекраивалась, пока мы, те, кто выжили, осознали, что и мы тоже перекроились и стали звеном в цепи перемен. Справа от нас тянется ряд окон, в которые льется свет, стекла в них давно потрескались и совсем износились. Туман сочился через подоконник волнистыми мягкими полосами чистой белизны, и наши тощие тела обращали его в извивающихся змей, поникавших и исчезавших при нашем пробуждении. Цвет этот теперь большая редкость, он напоминает мне о каком-то событии, до того тщательно похороненном в моем прошлом, что добраться до него можно, лишь потратив время нескольких лунных циклов. Только с помощью своих детей я способна растопить целые эпохи. Более того. Я хочу, чтобы все они узнали, что значит пробудиться, быть живым.
Мальчик останавливается перед приоткрытой дверью. Я следую за ним. В этом месте, как ни в каком другом, порой вновь являются старые мысли и чувства, в нас возвращается любопытство к жизни. Это комната с шарами: ряд за рядом вокруг – почти невесомые планеты и луны расположились на подставках, которые позволяют им кружиться и вращаться на месте. Не знаю, помнит ли еще Мальчик, что они собой представляют, но ясно, что он помнит о своем удовольствии крутить их, разглядывать на них континенты, острова, реки и моря, вращая шар касанием рук. Большинство картографических изображений истерлись, некоторые шары, прогнив, развалились на половинки, другие попросту обратились в пыль. Все они – статичные мгновенные снимки планеты, чья поверхность менялась бессчетное число раз. Давным-давно, когда рисунки были разборчивы, я могла прокладывать наши пути и вычислять, составлять маршруты походов и путешествий, клинописью помечая места назначения. Было время, когда мы полагали, будто сумеем обратить процесс вспять, избежим своей судьбы. Только с этого места, высочайшей горной вершины мира, бежать больше некуда.