Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 52)
Этот дом не был столь же хорошо отделан, как те, но был того же пошиба. Они поднялись по широкой лестнице, огражденной толстыми дубовыми перилами, в верхний коридор, который тянулся, изгибаясь, к задней части дома и доходил до еще одной лестницы, поуже и покруче, шедшей вкруговую и ведшей в спальню в мансарде, бывшую скорее целой квартирой – с ванной, пространством для отдыха и обширной кроватью, все это освещалось через прорезные окна ярким дневным светом, имелся и выход на площадку на крыше.
Стены коридоров и вдоль лестниц крашены так же ярко, как и на первом этаже, и на них тоже висят живописные полотна. Тоже работы Ричарда? Жюль спросил, когда они поднимались, и она ответила: да, так и есть. Тоже копии? Не все, ответила она. Но и копий несколько. Жюль у полотен не задерживался, но, конечно же, отметил их разнообразие. Обнаженная женщина с шоколадной кожей, полулежащая на одеяле; участники, должно быть, шабаша ведьм, резвящиеся среди демонов, кружатся вокруг дерева, чьи ветви образуют большого зверя; сгнивший фрукт на столе рядом с кривобоким человеческим черепом; сбор урожая тыкв и месиво из арбузов, выпавших из рук крестьянки с грудями ничуть не меньше арбузов (Жюль с удовольствием полюбовался на визуальный каламбур); обнаженные мужчины беседуют возле гигантских развалин, какие могли бы быть в Греции или Месопотамии, а с неба затмить их всех грозят грозовые тучи.
Стены ее спальни для картин не годились. Они наклонно шли внутрь дома параллельно крутому скату крыши над ними. На месте живописных произведений болтались разные интересные движущиеся скульптуры. Некоторые висели довольно низко: Жюлю пришлось сгибаться, огибать их, чтобы присоединиться к ней, уже успевшей устроиться на постели, уставленной в точности под продолговатым световым окном.
– Осторожнее, – предупредила она, когда он снял сначала рубашку, а потом и брюки, старясь не морщиться, когда стягивал брючину, прилипшую на засохшей крови к коленке, когда скользнул ею по ее гладкому, прохладному бедру.
Не трахнулся ли он все же головой? – раздумывал в темноте Жюль спустя несколько часов после того, как, торопливо выпутавшись из простыней, ощупью добрался до туалета. Там он опорожнил желудок и ухватился за прохладный фаянс, чтобы сохранить равновесие.
Нет. Головой он
От этого ему и вывернуло желудок. Он спустил воду в унитазе, опершись здоровой рукой, вновь поднялся на корточки, потом поднял голову, осторожно принюхался и недоуменно повел плечами (здоровым плечом): того запаха, что ему почудился, больше не было.
Она все еще спала, когда он в туалет отправился, под пологом звезд, сиявших в световом окне. Жюль глянул на них в прищур и подивился тому, как много было звезд. Он и не помнил, когда видел такие звезды здесь, в городе.
Жюлю казалось, что после туалета он чувствует себя намного лучше. И хотелось, как ему казалось, есть. Странно, если учесть, что его только что вырвало, резонно, если учесть, как он провел день. Так что подобрал он с пола свои брюки, лежавшие возле кровати, отыскал рубашку, которую зашвырнул на спинку кресла-качалки. И тихонько спустился по предательски скрипучим ступеням лестницы.
Остановился внизу, среди всех этих картин, и вслушался. Неужто он раскачал кресло наверху? Может, в доме где-то певчую птичку держат? Может, котенок?
– Кис-кис, – позвал он тихонько.
Ответа не было, дом вновь погрузился в тишину.
Держась за перила, Жюль спустился на первый этаж. Постоял некоторое время в коридоре, соединявшем вход, гостиную и кухню, вздрогнул, когда под ногой скрипнула доска. И опять раздалось это мяуканье… будто котенок, но не такой уж и маленький.
Жюль напряженно сглотнул: и это, а тут еще и запах тот же опять.
Решил уж было вновь подняться наверх, добраться до ванны на втором этаже, когда заметил из коридора какое-то движение на кухне: тень, намного больше, чем котенок… весьма большая тень, прямо скажем… переместилась за стойкой.
– Ну так добрый вечер, – произнесла тень.
– Приветствую, – отозвался Жюль и представился, поинтересовавшись вслух, уже не с Ричардом ли он говорит. Угадал. Ричард сдвинулся с табурета и отошел в угол кухни, что потемнее.
– Ты, Жюль, в доме незваный гость? Или приглашен? Вид у тебя такой, будто ты пару раундов выдержал, так или иначе.
– О, – сказал Жюль, – я в гостях, по-моему. – И разъяснил про несчастье с велосипедом. Ричард выслушал, а когда рассказ был закончен, поинтересовался, не намерен ли Жюль обратиться в больницу.
– Говорю об этом потому, что вид у тебя неважнецкий, – произнес Ричард.
Жюль рукам места не находил. Не знал, что сказать на это. Уверенности, что ему совсем плохо, положим, не было, зато ему было явно не по себе: он только что оставил наверху жену Ричарда спящей после того, как он, по выражению Ричарда, «выдержал пару раундов» с ней. В том, что Ричард подметил, несомненно, была доля простого предательского беспокойства Жюля. Но – всего лишь доля.
– Здесь запах какой-то необычный, – выговорил наконец Жюль.
– Мне говорили, что он не всякому по нраву придется, – произнес Ричард. – Минуточку.
Кран над раковиной открылся и закрылся, и почти тут же Жюль обнаружил у себя в руке влажную чистую тряпицу.
– Держите ее возле носа и рта, когда вдох делаете, – произнес Ричард. – Убирайте, когда выдыхаете. Да, вот так.
– Благодарю, Ричард, – сказал Жюль и накинул тряпицу обратно на лицо.
– Не за что. А теперь сделайте глубокий вдох через влажную тряпку и, когда легкие наполнятся, расскажите остальное.
Тряпица прекрасно помогала избавиться от вони. Но тут в дело вступало сплошь беспокойство.
– Ваша жена была очень добра ко мне, – выговорил Жюль, а потом добавил (тактично, как ему думалось): – Надеюсь, все в порядке.
– А почему бы и нет? Только скажи-ка мне, Жюль, она сказала тебе, что она моя жена?
Жюль сделал глубокий увлажненный вдох. Она не говорила. Сказала, что она не его дочь. Только, помимо этого, она ничего о своих отношениях с Ричардом не говорила. Он повел головой: нет.
– Приятно слышать, что она была добра к тебе. У тебя, похоже, благородная душа.
– Она не ваша жена?
– Мы не женаты. Она тебе ничего не рассказывала?
– Рассказывала мне о картинах, – сказал Жюль. – Они очень красивы.
– Спасибо на добром слове, Жюль. Некоторые получше других.
– Мне они очень понравились.
– У вас с ней были отношения?
Ага, вот оно. Допрос, такой же прямой, как и ее приглашение днем. Жюль положил тряпицу на край стойки и напрягся.
– Прошу прощения, – выговорил. – Было, да.
Он глубоко вобрал в себя воздух, в первый раз не прибегая к помощи влажной тряпицы Ричарда. Наполовину рассчитывал, наполовину надеялся, что вонь вызовет у него тошноту и даст повод избежать этого разговора. Только Жюль, видимо, успел привыкнуть к запаху в его краткое отсутствие. Пахло немного йогуртом… но хуже, чем острым сыром.
– Ты намерен остаться тут?
– Остаться? Я и не думал…
– Слишком рано, – произнес Ричард. – Слишком рано утверждать. Она еще не говорила с тобой на сей предмет. Я понимаю, да. Что ж, когда поговорит, тебе придется это обдумать – с большим тщанием. В городе у тебя есть семья?
– Я полагаю, – выговорил Жюль.
– Однако не очень-то ты о ней думаешь.
Ну, бывает… но.
– Не думаю, – выговорил Жюль.
– Ты художник?
Жюль отчаянно затряс головой.
– Я работаю в дизайнерской конторе. С «фотошопом» и так далее. Я бы не стал называть это искусством.
– Скромен.
– Не чета вашему искусству, я имею в виду.
Ричард перегнулся через кухню, взял со стойки еще сырую тряпицу. Бросил ее в раковину.
– Не знаю, Жюль, служит ли моя живопись меркой, с какой тебе следует подходить к твоей собственной работе. Боюсь, лучшие мои годы уже позади. О, у меня есть последователи… довольно неистовые последователи, осмелюсь заметить. Но они… они не от мира сего.
Говоря, Ричард порылся в винной стойке, достал вино и, вонзив ноготь большого пальца глубоко в пробку, откупорил бутылку.
– Достань пару бокалов, – произнес Ричард, указывая на другую полку.
Жюль достал и, когда Ричард разлил вино, сделал глоточек из своего бокала. У вина был насыщенный, сладкий вкус, и оно отдавало… землей. Жюль подумал, может, «Амароне». Или одна из тех восточноевропейских марок…
– Она собирается предложить тебе остаться. Готовилась к этому уже довольно давно, как я понимаю. Она зачастую так одинока в долгие ночи моего отсутствия.
– Да мы только утром сегодня встретились, – выговорил Жюль и принялся пересказывать историю про свое велосипедное несчастье. Ричард прервал его:
– Со всеми нами, Жюль, случаются несчастья.
– Конечно. Простите.
– Надеюсь, ты не считаешь, что я сержусь. – Ричард шумно отхлебнул вина. – Я не сержусь. Только я соображаю. В больницу ты не поехал. Судя по тому, как ты бережешь то плечо… странно, что не поехал.
Жюль сделал еще глоточек вина. И выговорил:
– Я полагаю.