Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 50)

– Нет, согласна. Но в записях Шеффера есть описание того, что он называет «Мать Гидра», и сопровождает описание зарисовка вот этого артефакта. Он сообщает, что, когда один из его рабочих откопал фигурку, все мужчины в ужасе разбежались и вернулись к раскопкам только после того, как находку вывезли с площадки.

– Так, если она не отправилась в Страсбург, то куда же в конце концов попала? – спросила я.

– Как я сказала, в частную коллекцию. По-видимому, Шеффер продал ее французу, Абсолону Тибальту Моро, бывшему учеником Елены Блаватской, еще когда он только-только подростком стал. Моро был помешан на различных мифах и традициях, имевших отношение к затонувшим континентам, Атлантиде, Лемурии, Му и так далее, и был убежден, что финикийцам была известна затонувшая земля в южной части Тихого океана, называвшаяся Р'льех[37]. Он был убежден также, что бог Дагон изначально появился в Р'льех и что супруга этого бога, вот эта, – и Марквардт повела рукой в сторону статуэтки, – по-прежнему обитает там в ожидании грядущего апокалипсиса – великого потопа, если быть точной, который станет провозвестником воскрешения из мертвых еще более могучего существа, чем Дагон или его жена.

Раздался резкий стук в дверь, после чего Екатерина раздвинула створки настолько, чтобы хватило на перешептывание с тем, кто стоял со стороны гостиной.

– Так, значит, если она перешла к этому самому Моро, – сказала я, – как получилось, что ею завладели вы? – Я сделала шаг поближе к столику и статуэтке, и так же сильно, как хотелось мне оказаться подальше от этой вещи, хотелось и взять ее, в руках подержать, почувствовать ее вес. Мне представлялось, что на ощупь она маслянистая.

– Он был арестован за убийство, – услышала я ответ. – Восемь убийств, если быть точной. Тела были обнаружены закопанными у него в усадьбе, совсем рядом с Авиньоном. Имели место обвинения в каннибализме, но так ничего и не было…

В этот момент из гостиной донесся ужасный шум. Кто-то кричал – жуткие звуки, словно загнанное, раненое животное – и память моя сразу вернулась к юноше с завязанными глазами у камина. Екатерина быстро вновь захлопнула дверные створки. Глянула через плечо и пробормотала что-то по-румынски. Во всяком случае, я полагаю, что по-румынски. И я увидела, или, скорее всего, мне лишь показалось, что я увидела, как в глазах женщины мерцает красноватое сияние – наподобие отражательного зеркальца в глазах какого-нибудь дикого животного. Я еще подумала: «Я не верю в оборотней, но если бы верила, то без колебаний уверилась бы, что эта женщина именно оборотень и есть».

Потом Адели Марквардт взяла меня под локоток и сказала:

– Теперь вам надо уйти. Приношу свои искренние извинения, но срочное дело требует моего участия. Сожалею о причиненном беспокойстве. – Произнесла это в точности так, словно бы зачитала заранее написанное и тщательно составленное сообщение. И кивнула в сторону небольшой дверки напротив чайного столика, которой я и не заметила. – Это выведет вас обратно на улицу. Вам лучше поспешить.

И я поспешила. Нашла то, чего мне хотелось (хотелось, как ничего не хотелось никогда, по-моему) – убраться из этого дома, от этих странных людей и этой жуткой статуэтки. Где-то над нами раздался перезвон колоколов, звук их очень походил на звон колокольцев на поплавках. Я вышла из кабинета, прошла узким затхлым коридорчиком и вскоре вновь оказалась на Бенефит-стрит, оглядываясь с безопасного расстояния на мерцающий разлив газового света. Не могу в точности сказать, долго ли стояла я у фонарного столба, сердце билось учащенно, пока я разглядывала несчастный желтый дом Стивена Харриса. Пять минут? Десять? А потом я вернулась в «Миллер-Холл». Оставила свет зажженным до самого рассвета и так и не уснула. На следующий день уехала из Провиденса, на три дня раньше, чем намеревалась, и радовалась безмерно, что еду обратно в Калифорнию.

Непременно прибавлю еще одно, а потом закончу. Примерно недели через две после того вечера я получила по почте конверт с газетной вырезкой из «Провиденс джорнэл». Обратного адреса не было, и я понятия не имею, кто отправил его, но на конверте стоял почтовый штемпель Бостона. Через неделю после сборища у Марквардт, 5 ноября, в реке Сиконк было найдено тело, плававшее неподалеку от того желтого дома. Голое тело молодого человека. У него был вырезан язык и выколоты глаза.

Как я уже говорила, я отправлю письмо из Гранд-Джанкшен. Будь осмотрительна, дорогая Рут. Прошу, держись подальше от этой женщины.

Искренне твоя —

4

Апрель 2151 года. Остров Центрального Бруклина

С северо-востока задувает легкий ветерок, и утро пахнет нефтью. Все небо забито голодными, крикливыми чайками.

С карниза на крыше Инамората, пользуясь подзорной трубой Старины Дуарте, старается разглядеть блестящее пятно, какое, как ей сказали, поднялось ночью: большущий черный пузырь, вырвавшийся сквозь пролом в одном из древних бетонных хранилищ. Разглядела в момент: грязная, радужная клякса затмевала голубо-зеленое сияние бара «Куинз» меньше чем в полумиле от Проспект-Бич. Пятно такой длины, такой ширины запросто потянет на пятнадцать, а может, и двадцать тысяч галлонов. Инамората видела и побольше, но только не в последние несколько лет, с тех пор не видела, как Гудзон простер свои владения до барьерных островков. Удивительно, что до сих пор не заявилась бригада компании и не принялась отсасывать нефть. Скоро объявятся, к полудню точно, самое позднее – пополудни. Один из больших чистильщиков, пришвартованных к острову Карнеги, в сопровождении стайки вспомогательных суденышек плавно и беззвучно заскользит сквозь дымку жары, наладят работу с продажей и доберутся до нее. А всякие шакалы, пойманные на попытке украдкой отсосать бочку, а то и три, будут потоплены на месте с благословения губернатора. Но сейчас пятно – лишь примитивное загрязнение моря. При таком освещении и в такой час оно почти красиво той красотой, что отличает многие ядовитые вещества и существа.

Инамората опускает подзорную трубу, как раз когда снизу поднимается Гели. Гели Нуньес, девушка-пропесочница, выслеживающая у кромки воды все, что выносится прибоем. Ей девятнадцать лет, и большую часть жизни она провела в бруклинских трущобах вместе с другими бродягами, живущими на то, что пляж пошлет, краболовами и бомжами. До встречи с Инаморатой, до того, как они стали любовницами и Гели переехала жить в дом Старины Дуарте на Кладбищенском холме, она работала на одного деятеля с черного рынка. Теперь же, когда Инамората устроила ей регистрацию в синдикате легальных сборщиков, Гели огребает доллар по полной, и ей не приходится очень-то беспокоиться о неладах с законом.

– Ты видела, значит? – спрашивает она Инаморату.

– Видела, – отвечает Инамората.

– Это рыба-мешкорот, – говорит Гели, садится рядом с Инаморатой и принимается выкладывать на крышу утренний сбор всякого пластика, чтоб просохло и разобрать можно было. В солнечном свете темно-рыжие волосы Гели сияют, как новенький медный котелок.

– Оно большое, – отвечает ей Инамората, – но не такое большое, как все они.

Гели пожимает плечами и тащит из своего брезентового мешка большой моток зеленой нейлоновой лески, весь перепутанный с сорной травой и водорослями.

– А вот Джо Сахарец говорит, что это мешкорот.

– Джо Сахарец любит преувеличивать, да ты ж знаешь, что сам он этого не видел. Хороший улов?

– О, ты только посмотри на это. – Гели хмыкает и, прищурившись, смотрит вверх, на яркое утреннее небо без единого облачка, голубизна его до того бледна, что на алебастр смахивает. – Там, у свай, прямо у Финчеровых причалов, там мель была. И вся она в морских звездах и ежах – сотнями, а может, и тысячами даже. Звезды и ежи размером почти с мою ладонь. По-моему, их течением нанесло со Шлюпного парка или с Бойни.

Инамората опять смотрит в море, уставившись через полосу воды на нефть. Говорит, наполовину сама себе:

– Пятно-то, может, воду и потравило.

– Может быть. На песке блеск какой-то, вполне возможно, что пятно и до них добралось. Но, как бы то ни было, не в том дело. – Тут Гели лезет на самое дно своего мешка и достает что-то оттуда. – Вот, – говорит она и поднимает что-то в руке, чтоб Инамората смогла рассмотреть. – Нашла на мели, в куче всякой мертвечины. Это нефрит, по-моему. Настоящий нефрит, не пластик и не смола. Не плавает. Гвоздик мне за нее уже двадцатку предложил, я еще сюда вернуться не успела, а значит, стоит она восемьдесят – легко и уверенно.

Инамората родилась на острове и на острове выросла, сама от пропесочницы недалеко ушла и в свои двадцать семь навидалась всяких уродств и мерзостей, какие море выбрасывало. Да и вокруг-то целый мир затонувший, всегда готовый срыгнуть какие-то свои тайны или промашки, постыдные призраки опившегося, блестящего города горючего, утопшего еще до того, как родилась мать ее бабушки. Но вот это, это что-то в самом деле редкое, этот молочно-зеленый кусок в руке у Гели, и это застает ее врасплох.

– На японку похожа, – говорит Гели. – Не похожа разве на японку? По-моему, это, может, одна из о́ни[38]. О́ни или дракон.

На взгляд Инамораты, фигура не очень походила ни на то ни на другое. Гели протягивает ей ее, и Инамората, потянувшись, берет нефрит из рук Гели. Большой кусок, примерно с ее сжатый кулак будет, и тяжелый (точно камень), хотя вряд ли она определить способна, настоящий это нефрит или нет. Она поднимает его под солнце и видит, что камень просвечивается. Кто бы эту фигурку ни вырезал, когда бы и зачем бы ни вырезал, сколько бы десятилетий или веков назад, ясно, что цель состояла в том, чтобы передать нечто ужасное, и Инамората была вынуждена признать, что цель была достигнута с лихвой. Слово, первым пришедшее ей на память, – «тролль», потому что, когда она была маленькой, мать рассказывала ей сказку про трех маленьких козлят, которые пытались перейти через Ист-Ривер по развалинам Вильямсбургского моста. А под пролетом его жил огромадный морской тролль, чудовище, неуклюжее создание из тины, грязи и ржавой стали, и, как только козлятки пытались перейти, тролль вздымался из воды и грозился съесть их. Эта штука, что Гали нашла на пляже, вполне могла бы быть резным подобием мостового тролля из сказки матери, беженца из детских ночных кошмаров Инамораты. Разница только в том, что ей тролль всегда воображался мужчиной, даром что она не помнила, утверждала ли то когда ее мать. А это нефритовое изделие изображает женщину, тут ошибиться невозможно. Непотребная карикатура на женское тело: от преувеличенной полноты грудей, бедер и ягодиц до разверстых половых органов. Зато ее выпученные глаза вызывали в памяти рыночные прилавки торговцев рыбой, а масса растущих из живота и похожих на пальцы щупальцев напомнили ей морских актиний.