Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 34)
Боуви обратился к Хэнду:
– Скрижали гласят, что вы с Кроликом Аббатом повергли Барона Нужду и сожгли его замок зимой 9-го года. Королевский указ объявляет эту землю ничейной на срок ста лет и одного дня. Должен спросить: как это
– «Разгромили» – не лучшее из слов для описания того бардака. «Удрали, устроив адское свинство», ближе к истине. Очевидно, враг наш еще живет… что подтверждает появление его ручного крылатого вампира, которому недавно ночью досталось от вас.
– Продолжающееся существование подручных и прислуг Барона не обязательно указывает на его собственное выживание.
– Кто-то же должен жалованье платить.
– Это так. И все же расскажи мне, как это произошло.
Хэнд глянул на уходившее за горные вершины солнце. Деревья уже сливались в пятно цвета древесного угля.
– Да, обошлись мы с бароном круто. Кролик Аббат был убежден, что тот дознался, кем была твоя мать, и загубил всю твою семью. Доказательств у него никаких не было, но он воспользовался своими связями и получил предписание короля. Я пошел с ним – прогулки ради. Я жил сражениями и, во всяком случае, глаз на твою маму положил. Глупцы, мы оба.
Под конец Кролик понял, с чем мы имеем дело. – Хэнд глянул на винный мех. Его глубоко посаженные глаза воспаленно краснели по краям. Некогда орлиный нос (запечатленный на портретах художников по всему царству) скрючился. Во рту у него было три зуба, а на все еще мощной шее сидели бородавки. Торс же, напротив, лишился мускулов, держась на костях и сухожилиях. – Мы шли к замку, считая Барона Нужду обыкновенным убийцей, мелким тираном, кто чересчур выпирал из своих панталон. Я ожидал увидеть дебоши, поруганных дев, несколько тел. Вместо этого… – Рыцарь содрогнулся и опять отпил из меха. Это вернуло ему спокойствие.
– Буча поднялась, и все в пиршественном зале стали гибнуть. А Барон… переменился. Никакой больше болезненности или костлявости, как у прокаженного. Сатана в него вселился. Канделябры засияли адским огнем, зато в зале становилось все темнее и темнее. Лицо Барона обратилось в пещерный провал под выпученными глазами, став засасывающей свет дырой. Кровь текла к нему со всех концов. Он не просто вбирал в себя кровь. Он заглатывал каждый блик света и каждый звук вокруг нас, тепло с наших костей. Никак не двигаясь со своего места во главе стола. Его похожие на канаты руки разматывались, и из любого угла зала этот демон сгребал людей и запихивал в клокочущий провал лица. Когти его пронзали моих солдат, кольчуги и тела, по двое-трое зараз, и поднимали их, будто куколок из бумаги. Их вопли и проклятья, сплетаясь, ввинчивались ему в глотку.
– И все же верх был ваш, – сказал Боуви. – Положение спас Кролик Аббат.
– Этот Урский зверь погиб, чтобы в живых остались остальные из нас. – Хэнд смущенно потупил взор, рассматривая свои потрепанные сапоги.
– Каким образом, драгун? Каким чудом?
– Это есть на скрижалях.
– Скрижали, друг, оставляют большой простор воображению.
– Моя мать создала средство, – присоединилась к разговору Лохинвар. – Она отдала его на хранение Кролику Аббату и Министерству бдительности, когда ушла с имперской службы. Оно-то и погубило врага.
Боуви вздернул седые брови:
– Уж не было ли оно похоже на играющую не в лад музыкальную шкатулку, а?
– Мать носила талисман. Что-то вроде оберега от космического зла. С лихвой погибелен он для шныряющих в ночи. Жаль, не предвидела она, что он и ей самой понадобится. Не ждешь ведь, я полагаю, что навлечешь на себя зло во плоти землевладельца, когда удаляешься на покой в деревню.
– Да-да, талисман, – закивал Хэнд, припоминая. – Кролик размахивал им, когда Барон тащил его на погибель. Талисман вспыхивал чистым белым свечением. Звук долетел… Все черти в аду как один на колени пали. Оставшихся из нас слепота поразила, что много часов длилась. Повезло то, что во дворе замка я оставил отряд в засаде, его-то воины и вытащили нас из замка, когда тот горел.
– Возникает ряд интересных вопросов, – обратился Боуви к Лохинвар. – После смерти вашей матушки до меня доходили определенные слухи о ее происхождении. Одни шепотком сообщали, что она не из смертных, что она была Феей с Подножия Горы при дворе Оберона, которую послали смешать кровь со смертными для целей, в какие посвящен был только этот род…
– Хмм. Джонатан, у тебя моя мать то, моя мать се. Ты в самой гуще войны находился: пара лазутчиков, опасность со всех сторон. Позволь мне прибегнуть к математике. В романтических россказнях меньше…
– …а один мудрец с дальнего запада уверяет, что зимой 9-го года тебя забрали феи и ты несколько зим жила у них. Что ты послана выполнять их распоряжения в мистической броне и с убийственным мечом, отлитым из звездного металла. Говорят, что ты, как Джон Фут и другие из того рода, имеешь власть над Голосом Тьмы.
– Маленькие люди – это миф, – сказала Лохинвар.
– А как насчет маленьких зеленых человечков? – Хэнд махнул рукой, будто смахивая появляющиеся звезды.
– Маленькие зеленые человечки повыше ростом, чем вы полагаете. – Лохинвар удерживала в равновесии музыкальную шкатулку на ладони. – Мои друзья с подножия горы научили меня вырезать такие безделушки, а еще до меня – мою маму. Пять зим и слишком много слез понадобилось мне, чтобы отковать еще одну.
– Тайное оружие, оно во благо. Ваш ловец душ, может, подойдет в крайнем случае.
– Прибавьте души к проявлению того, чего не существует. Разумные существа наделены сознанием. Сознание можно по бутылкам разливать.
– Я не философ, мисс Лохинвар. Я пьяница. Зачем выдавать свое оружие за музыкальную шкатулку?
– Затем, что я не умею играть на губной гармошке.
Вечно отточенный нож
На ужин бобы и жидкий чай. Лохинвар положила голову Мантосу на бок и погрузилась в сон. Флинт щипал жесткую траву, росшую в горах. Мужчины сидели в темноте у затухающего костра, допивая остатки вина Хэнда.
– Джей Ухмылка… жив или мертв? – спросил Боуви.
– Отличный вопрос.
– Никаких предположений?
– Я не видел, как он умирал, если тебя это интересует, – отозвался Хэнд. – Откровенно, мне что так, что так – все равно. Он исполнял приказы своего господина. Барон – вот кто творец разных наших бедствий, а не его прислужник.
– У Лохинвар на сей счет другое мнение. Она спит и видит насадить его голову на кол.
– У каждого из нас свои фантазии. Тебе что грезится?
Боуви считался величайшим варваром-бойцом в десятом, а то и больше поколении. В самый разгар «Экспансии на запад» на афишках появлялись его изображения и в его честь вздымались флаги. Даже тогда столичные остряки втихомолку называли его Истребителем Пелоки. Сотням чертей, раскрашенным в синее, оторвал он головы. Мужчинам, женщинам, детям – без разбора. Прозвище следовало за ним и поныне, через много времени после того, как войны сделались сильно приукрашенными россказнями, нанесенными чернилами на скрижали. Старший его брат пел для королей, а его младший брат мастерил диковинные ножи, дрался на поединках и в конце концов в одном из них дал себя убить (для общего сведения: убийство было обоюдным). Благодарное население боготворило и обожало их обоих. Джонатан Боуви спасал империю. Его награда? Безвестность, если не считать завистников-ученых, большинство из которых изо всех сил старались обелить постыдные подробности экспансии. Начиная со многих-многих побоищ, устроенных Боуви.
– Идем мы на север, по полю после сражения. Я и несколько сослуживцев из полка. Сами понимаете, кругом мертвые. Воздух кровью пропитан. Я скальпы снимаю. Сотни их – с безликих мужиков. – Он держал нож с Зеленой реки так, чтобы тот сверкал в свете костра. Знаменитый братец отковал ему боевой нож и выгравировал на его рукоятке:
– Никакой экзотики. Я в Столице, на своей любимой улочке, пью. Собачье дерьмо и грязь по колено. Жужжание мух заглушает рыночные крики и эту чертову языческую музыку труб, какую наяривают пришедшие с Востока. – Хэнд вздохнул и отбросил в сторону пустой винный мех. К концу дня он сидит прямо, и руки его ничуть не дрожат. – Не адские ли это видения, поджидающие нас?
– Странное представление об аде. Никакого ужаса. В скальпах у меня недостатка никогда не было, а клинок у меня вечно отточен. Снятие скальпов в тишине, наступающей за воплями и воинственными кличами, успокаивает. Умиротворяет, как разведение садика для вечности.
– Что-то, видать, тебя гложет. У меня фляжка бездонная. Жужжание мух, оно и впрямь убаюкивает.
– Держи!
– Ух ты!
Тем временем Лохинвар снится чистая, безграничная пустота и слышится невыразительный металлический голос ее матери, окликающий издалека и ведущий отсчет.
Убойная песнь
Кролик Аббат взрывает свою священную ручную гранату.
В пиршественном зале взрывается звезда, и то огромное, невидимое, что смыкало Великую Тьму и земную реальность, разлетается с громовым грохотом. Цепь замкнута: твое подключение к Пустоте мгновенно нарушено, и ты выходишь из строя. Плоть тает на твоих костях. Кровь хлещет из твоего прохудившегося трупа, как струя пара из кипящего чайника. Скелет твой разлетается в прах, оставляя орнамент на колонне. Ты – материальная проекция вечной тьмы, а потому умереть в обычном смысле не можешь, так что ты попросту перестаешь существовать, как подборка связанных частиц.